ДЕНЕЖНЫЕ АВТОМАТЫ

Опубликовал 5 Сентябрь 2014 в рубрике Рассказы. Комментарии: 0

AutomatenВугар Асланов

ДЕНЕЖНЫЕ АВТОМАТЫ

Рассказ

Когда я жил в одной немецкой деревне на земле Нордрейн Вестфалия, снимал там маленькую непривлекательную комнату в одном старом доме. Вообще-то это был «Gasthaus“, то есть «постоялый двор», в котором можно было снимать комнату и на один день, и на несколько дней, и на месяц, и даже на год. При этом никто, обычно, долго не жил здесь, за исключением тех, кто зарабатывал недостаточно, чтобы найти жилище получше. Сюда приезжали больше на конце недели, в пятницу вечером, и уезжали в воскресенье после обеда. За эти дни гости двора ходили в леса, посещали замки рыцарских времен вокруг, а потом уезжали, и, обычно, в будние дни двор пустовал. Цены  в „Gasthaus“е, справедливости ради стоит заметить, были невысокие, соответственно, конечно же, условиям, существующим здесь. Двери комнат в нем закрывались с таким шумом, что уши хотелось затыкать. Вся мебель комнаты и кухни, которой пользовался не только я, еще жители комнат, расположенных на этом этаже, была старая и изношенная, к тому же на кухне часто бегали мыши, с которыми я, как старожилец двора, очень долго боролся и, не справившись, махнул на них рукой, вынужденно признав их такими же жильцами этого старого дома. Кстати, сам дом был построен очень простым образом: каркас его составляли переплетенные палки, заложенные внутри камнями, образующими узкие стены, отштукатуренные снаружи, и к которым изнутри были прибиты дикты; при этом сами палки продолжали оставаться голыми. Из-за таких стен проницаемость звука в доме была невероятно велика; в комнатах, которые заполнялись к концу недели, можно было слышать достаточно хорошо каждое произносимое слово людьми, особенно молодыми парами, которые шумели часто, больше и очень громко по ночам, предаваясь любви, наверное, думая, что весь пансион уснул, и их никто не слышит.

Под этим домом находился ресторан, который пользовался больше как пивная, и где много немцев, по большей части местных, собиралось в вечернее время. Барменом здесь был мужчина пятьдесяти лет, с бородой, высокого роста и худой, который был также занят у нас как управляющий постоялым двором.Между прочим, иностранцы, живущие в нашем дворе, считали этого бармена одним из тех, кто был враждебно настроен к чужакам. Убедиться в этом было нетрудно, поскольку он и сам не скрывал свое недружелюбие, когда встречал иностранных обителей нашего двора или же имел с ними дело по оплате комнаты, по заселению или выселению. В этот ресторан я заходил только однажды, но встретив неприятие и нежелание обслуживать чужака со стороны бармена, долго там не задержался, допил свое пиво и удалился. А уходя все-таки услышал сзади реплику, которую бросил сам же бармен: „Scheiße Ausländer“ («Дермовые иностранцы»!). После этого я больше не разу не посещал это заведение, как и другие иностранные жители нашего двора, хотя этого было недостаточно для того, чтобы избегать ситуаций, в которых могли тебя обозвать «дермовым иностранцем». Среди немцев все чаще стали встречаться люди, которые испытывали нелюбовь, даже порой открытую вражду к иностранцам (многие были уверены, что это из-за увеличения числа иностранцев в этой стране за последние годы); некоторые из них возмущались из-за большого количества инострацев в Германии, другие осуждали чужаков за их «плохие нравы», третьи выражали озабоченность о потере местных традиций из-за потока чужеземцев, а четвертые избивали их при подвернувшейся возможности, а в некоторых случаях даже убивали.

Однажды вечером во дворе нашего дома я встретил человека, возившегося с маленьким трейлером, прицепленным к автомобилю, полного, с круглым, выпуклым пузом, коренастого, среднего роста и бородкой. Пройдя мимо него я сказал «Guten Abend», как это принято в небольших немецких поселениях, где, можно сказать, все здоровоются друг с другом, особенно при встрече перед домом или во дворе. Однако толстяк не ответил на мое приветствие, подняв голову и увидев перед собой иностранца, еще «из южной страны», «азиата» и так далее, высокомерно ухмылнулся, сморшив лицо. «Еще один такой же объявился, как бармен», — подумал я и удалился.

Одним из постоянных жильцов постоялого двора был Хамед, иракский курд, который оставался здесь с семьей уже несколько лет. Он был мастером, как говорится, «на все руки», часто брал работы в садовых участках немцев, живущих в этом поселке, которые часто сами за ним приезжали на роскошных автомобилях. Вот и он, Хамед, сказал мне про него, что этот толстяк-немец очень богат, сдает в аренду игральные автоматы, которые имеются у него во множестве. И я пройдя по улице, перед окнами ресторана, заметил, что теперь в нем стоят несколько новых игральных автоматов. Людей, как обычно, все новое привлекает и какое-то время число посетителей, которые стали приходить, чтобы играть на автоматах, было очень большое. Только через некоторое время, как это бывает со всеми игрушками, интерес жителей поселка к этим автоматам остыл, и теперь проходя перед окнами, я уже, можно было сказать, не видел играющих на них. Бородатый толстяк продолжал посещать наш двор, казался уже менее гордым и теперь вроде сам хотел со мной здороваться, но я, обычно, после того случая не смотрел больше в его сторону, когда сталкивался с ним. При этом я замечал все чаще, как этот толстяк, выходя во двор с барменом из ресторана, что-то тихо обсуждал с ним. Жена бармена также часто появлялась в нашем дворе, была уже немолодая как и он сам, однако любила ходить экстравагантно, особенно в летнее время: то она носила очень короткие и облегающие шорты с маечной кофтой выше пупка, без лифчика, под которой  торчали соски ее не очень-то больших, отвислых грудей, то появлялась в купальном костюме, привязывая и к верху, и к низу шелковые лоскуты. Она помогала своему мужу на работе и заменяла его во время отлучек, сама же казалась более добродушной и приветливой, нежели этот бармен и его новый друг-толстяк.

Я тогда работал сразу в нескольких местах, и везде всего один-два дня в неделю; рубил дрова в хозяйственном дворе поселка с самого утра по понедельникам, разносил рекламные материалы одного большого продовольственного магазина, грузил в многотонные грузовики готовую продукцию на одной мини-фабрике, производящей  всякого рода соки и яблочные вина. Деньги, которые я получал, еле-еле хватали на то, чтобы  заплатить за комнату, которую я снимал, и покупать необходимые продукты. При этом я старался всегда приобретать самое недорогое, обходиться без хлеба, заменяя его дешевыми макаронами, мало покупал мяса. Или же запоминая числа, когда мясные изделия должны были сниматься с прилавков, охотился за ними, стараясь покупать их после удешевления в последний день. В некоторых магазинах продавцы смогли меня запомнить как любителя наидешевых и уцененных товаров. Иногда даже при моем появлении они начинали тихо и презрительно смеяться, показывая меня друг-другу, особенно в те дни, когда я, придя в срок, указанный на мясной продукции как последний, поджидал, стоя у двери, пока не спустили на нее цену. Вот так я и жил, еле связывая концы с концами и выдерживая неприязнь немцев. Я хотел поменять свое место жительства, перебраться в крупный город, где иностранцев было много и относились к ним вроде лояльнее. Но мне нужно было ездить и искать работу, еще жилище в городах, ведь только при их наличии можно было переехать в какой-нибудь из них. Однако делать все это без помощи знакомых в больших городах было скорее невозможно, а я их просто не имел.

Только однажды я познакомился случайно с одним грузином, живущим неподалеку от города Франкфурт — на — Майне и занимающимся торговлей, приехавшим в нашу мини-фабрику за соками. Он тогда сочувственно отнесся к моему бедственному поло-жению и загорелся желанием помочь мне, узнав о той малозавидной ситуации, в ко-торой я оказался. Я отдал ему номер своего ручного телефона, а он мне своего домашнего. Грузин обещал, что сам свяжется со мной и пригласит  к себе или же сам приедет, чтобы обсудить возможности устройства на работу во Франкфурте. Потом он действительно позвонил и сказал, когда приедет.

В тот вечер я находился в очень хорошем настроении и с нетерпением ждал того часа, когда грузин должен был позвонить мне, перед тем как выезжать, как мы с ним условились. Так как внутри самой комнаты ручной телефон ловил плохо, я к семи часам вечера спустился во двор и собирался выходить на улицу, чтобы найти более открытое место для хорошего приема. Во дворе неожиданно остановил меня тот самый толстяк-автоматчик, очень вежливо поздоровался и еще, к моему удивлению, пригласил меня пить с ним пиво в ресторане, дав понять, что угощает. Мое удивление было бескрайнее — откуда это вдруг — но с другой стороны моя замученная на чужбине душа как бы начала утешаться от этой теплоты, проявленной им, которую я уже забыл, когда в последний раз почувствовал со стороны людей. Я, тронутый таким дружеским отношением к себе, поблагодарив его горячо и объяснив, что жду человека, который должен вот-вот позвонить, чтобы узнать как найти нашу деревню и постоялый двор, отошел. Грузин позвонил через несколько минут, сказал, что едет не один, а с сыном, и, узнав как до меня добраться, еще добавил, что будет у меня где-то только через  час. Я от радости чуть ли не летел обратно во двор, крутя в голове мысли о том, что скоро может действительно найду работу и перееду во Франкфурт, оставив эту забытую деревню. Обратно входя во двор, я встретил толстяка вновь, перед дверью ресторана, который, увидев меня, еще раз пригласил пить пива. В этот раз я мог ему отказать, боясь обидеть человека, и принял его приглашение.

Внутри ресторана народу было не очень много: трое сидели спиной  к нам перед  баром, и еше один стол был занят двумя пожилыми дамами. После первого бокала, который принес бармен, кажущийся  в тот день мне тоже более приветливым, чем обычно, толстяк настаивал на втором. После второго бокала я решил поблагодарить толстяка и его друга бармена за гостеприимство и подождать своих гостей во дворе.

Еле успел я выйти во двор, как приехал грузин с сыном на машине, встретив которых, я тут же радостно пригласил к себе в комнату. Гости долго у меня не задержались; выпив по чашке чаю и обсудив со мной мои жилищние и финансовые трудности, уехали, обещав постараться помочь. Я был наполнен надеждой, начал верить в то, что действительно скоро может удастся поправлять дела. Так я просидел на кухне, в которую в тот вечер некому кроме меня было заходить, где-то до полуночи, и уже отправлялся было идти спать, как вдруг услышал какие-то громкие крики и голоса во дворе, один из которых мне удалось установить: он принадлежал нашему домопра-вителю-бармену. Вначале я хотел тоже выйти во двор и посмотреть что же там случилось, потом все-таки передумал, больше из-за уверенности в том, что я все ровно не мог бы  приобщиться  к этому, что бы во дворе не происходило, из-за  отдаленности от какого ни было участия в жизни этой деревни и ее жителей. Так я решил идти спать с надеждами на лучшие перемены в своей жизни.

Утром было тихо, как это, обычно, бывало в будние дни во дворе. Где-то к десяти часам постучался в дверь кухни наголо обривший голову мужчина и стал спрашивать у меня про кого-то, тоже якобы жившего здесь. Очень долго я не мог понять кого же он спрашивал, пока наконец-то не догадался, что этот человек ищет того самого толстяка-автоматчика, со вчерашнего дня подружившегося со мной. И тут же, любезно спустив-шись с ним во двор, я повел его к входу в ресторан, где обычно сидел толстяк, когда посещал «Gasthaus». И только внизу я увидел, что гость приехал не один; из машины, стоящей во дворе, вышли еще двое — мужчина и женщина. Этот мужчина, которого я сопровождал до ресторана, не вошел в него, ждал, пока те двое, приехавшие с ним, не подошли к нему, и он, что-то коротко обсудив с ними, попросил у меня паспорт, представившись капитаном криминальной полиции. Мне стало неприятно от того, что человек, которого я так дружелюбно встретил и которому готов был помочь чем мог, так сухо и даже грубо стал требовать у меня предъявления паспорта. Мне ничего не оставалось, как отправиться в свою комнату и вернуться с требуемым документом через несколько минут. Придя обратно, я увидел рядом с ним толстяка и бармена, которые, к моему большому удивлению, стали делать вид, что будто меня не знают и даже не ответили на мое приветствие. Полицейский почему-то теперь забыл  посмотреть мой паспорт и с теми двумя моими дружками вошел вовнутрь ресторана. Женщина достала фотоаппарат и, попросив меня немного отойти в сторону, сделала подряд несколько фотографий двора, а потом вместе с другим полицейским вошла тоже в ресторан. Я беспокоясь, что криминальный полицейский подумает обо мне плохо, хотел напомнить ему о своем паспорте и вошел было в ресторан, как вдруг открывшаяся передо мной картина чуть не потрясла меня: бармен и толстый автоматчик лежали на полу ниц, а тот самый капитан, стоя над их головами, громко орал на них, вернее приказывал что-то, крича и топча ногами. Те после каждого его слова что-то предпринимали: то кувыркались или перекатывались, то ходили на четвереньках, то начинали ползти по полу. Женщина щелкала своим аппаратом после каждого их движения, то есть снимала все это. Никто в мою сторону не смотрел, только другой полицейский, со стороны наблюдающий за происходящим в ресторане, заметив наконец-то меня, замершего в дверях, попросил покинуть помещение и не мешать им работать, чуть не вытолкнув на улицу и закрыв за мной дверь. Хоть и увиденная в ресторане сцена продолжала меня удивлять, я успокоившись, что уже больше никому не нужен, вернулся в свою комнату и стал заниматься приготовлением обеда.

Только на следующее утро явился ко мне опять капитан криминальной полиции, вчера требующий у меня предъявления паспорта. Он потребовал и в этот раз у меня предъявления паспорта, расположившись в кухне и достав из своего чемодана толстую папку. Когда я удовлетворил его просьбу, он, внимательно просматривая  удосто-верение моей личности, стал задавать мне традиционные вопросы о моей профессии, занятии и о том, зачем я приехал в Германию. На первые вопросы, может не очень-то убедительно из-за своей неопределенности, я  смог ответить, а вот на последнем  меня прямо-таки заклинило. Моя несостоятельность вызвала презрение у капитана; у него даже скривилось лицо. Потом он спросил меня о том, видел ли я как произошло ограбление в позапрошлую ночь. Это слово тут же навело на меня страх и еще больше запутало — измученного тяжелой участью в иммиграции. Мое смущение и замешательство продолжали злить полицейского, и в конце он, не вытерпев, закрыл свою папку, вернул мне паспорт и сказал, что завтра утром приедет еще раз.

А завтра, когда он снова пришел, тут же задал мне вопрос о том, кто  были мои гости, которые приезжали во двор за несколько часов до ограбления, то есть он спрашивал о том самом грузине и его сыне, посетивших меня два дня назад. Также он спросил о цели их приезда, а я ответил как было. Еще он спросил у меня о том, почему эти люди, мои гости, приехав, предпочли так быстро уехать. Я растерялся, от волнения и страха  даже стал заикаться. Потом он стал зачитывать с листа бумаги о том, что кое-кто видел меня суетившимся  во дворе и носившимся с «хенди», то с есть ручным телефоном, одним словом, ведшим себя очень подозрительно. Он сказал, что это показание подписано двумя людьми — не так уж трудно было догадаться, что это были толстяк и бармен — и на его основании полиция может заподозрить меня в замешательстве в совершенном ограблении. Потом начал спрашивать меня еще раз о моих гостях, задал вопрос о том, знаю ли я место жительства этих людей. На это я ответил отрицательно и опять не мог сказать ни единого слова в свою защиту. Капитан, закрыв свою папку, вновь ушел, но предупредил, что меня могут вызвать в полицию, о чем я дополнительно буду извещен письменно, а в случае надобности привлекут к допросу и тех моих посетителей для выяснения некоторых вопросов. Я очень долго не мог в себя придти после его ухода и не мог разобраться в случившимся, сколько не ломал голову.

Когда я спустился вниз, во двор, чтобы посмотреть дневную почту, и достал из ящика газету местных сообщений, сразу же увидел на ее первой странице несколько фотографий, сделанных в нашем дворе и внутри ресторана. Если на первых был запечатлен наш пустующий двор, то вторые отражали те позы, принятые барменом и толстым автоматчиком под криками капитана из криминальной полиции. А большой  заголовок на самом верху гласил: «Ночное ограбление ресторана». Внутри газеты  давалось  объяснение произошедшему, еще говорилось, что грабители, ворвавшиеся ночью в ресторан, после ухода всех посетителей, когда в нем оставались только хозяин автоматов и бармен, унесли около двадцати тысяч марок из автоматов и взяли еще десять тысяч, имевшихся в кассе бара-ресторана. Напавших, надевших маски, было три человека, которые угрожая тем двоим пистолетами, заставили передать им все содер-жимое автоматов и кассы ресторана, а потом, уложив их на пол, исчезли с награблен-ным. Потом говорилось, что полиция округа ведет расследование по данному делу.

Несколько дней подряд ресторан был закрыт, и я не мог поговорить ни с барменом, ни с автоматчиком, желая что-то выяснять у них по поводу собственной подозревае-мости со стороны полиции и желая клятвами, уговорами убедить их, что к данному ограблению ни я, ни мои гости никакого отношения не имеем. И все это, мое ожидание гостей, их телефонный звонок, приезд были чистым совпадением. Но они не появля-лись. Меня еще мучила мысль о том, что из-за меня могли бы страдать ни в чем не повинные люди, грузин и его сын, и узнай они о подозрении полиции, я чувствовал бы себя очень неловко перед ними, людьми, которые хотели только помочь мне.

Однажды утром, когда терзаясь этими мыслями, я выходил во двор, то увидел в почтовом ящике письмо, присланное полицией. В нем говорилось о том, когда и в какую комнату я должен прибыть в полиции, и указывалась фамилия одной женщины.

Она не стала задавать мне никаких вопросов, когда я посетил ее в указанное время и указанный час, которая к тому же оказалась довольно-таки молодой особой, очень высокого роста, но все-таки привлекательной. Она попросила меня заполнить анкету, состоящую из длинного перечня вопросов, касающихся всех сторон моей жизни. Когда я это закончил, она сказала, что меня потом могут вызвать еще, по ходу расследования, а теперь я могу удалиться.

Прошло еще несколько дней, ресторан вновь начал работать, но ни бармен, ни толстяк не хотели даже со мной что-либо обсуждать, намекая на то, что именно меня подозревают в совершенном ограблении. Я позвонил грузину и сказал ему, стыдясь за себя, о произошедшем в нашем дворе и о подозрениях полиции. Грузин был явно смущен, но ничего особенно не сказал, только после этого решил, наверное, больше не связываться со мной, и этот разговор оказался у нас последним. Потом пришло из полиции еще одно письмо, в этот раз допрашивал меня молодой мужчина, записывая все мои слова в диктофон. Потом вызвали меня в третий, в четвертый раз и взяли у меня письменное объяснение, каждый раз недовольно качая головой на ошибки, которые я допускал в письме, и на простоту моих изложений, к чему я прибегал из-за неглубокого знания немецкого правописания. Потом поступило еще два вызова; допрашивающие старались вести себя спокойно, но иногда не выдерживая мое отрицание о причастности к ограблению и настаивание на том, что фамилия и место жительство того грузина мне не известны, начинали орать, и так громко, что оглохнуть можно было. Их  еще бесило то, что я никак не мог объяснить цель своего приезда в эту страну. В отличие от патрулирующих в больших городах полицейских пар, всегда состоящих из одной молодой девушки и одного молодого парня, старающихся подчеркивать вежливость в своем поведении, это были грубые, злые, очень холодные и чуждые всему человеческому люди.

Я все это время думал в мучениях, искал пути, чтобы доказать свою невиновность. Хамед, узнав о моем положении, предложил нанять адвоката. Но для этого нужно было хотя бы пятьсот марок авансом ему заплатить. Сделать это, даже согласись адвокат на оплату по сто марок в месяц, на что все-таки иногда идут некоторые адвокаты, я был не в состоянии. Я ждал новых вызовов и допросов со стороны полиции, как однажды встретился с хозяином постоялого двора. Все это время, то есть больше месяца его не было: он уезжал куда-то отдыхать. Герр Пойзер был очень богатый, имел кроме этого «Gasthaus»а еще несколько имений и больших земельных участков и, как многие богатые люди в Германии, держал породистых лошадей на одном из них недалеко от нас. Сам он был прост в обращении и вежлив, старался с уважением относиться к каждому. Он был единственный человек, кроме Хамеда, кто интересовался состоянием моих дел, проявлял часто сочувствие к моему не скрытому не от кого нелегкому положению и безденежью, и ни разу не жаловался, если я задерживал оплату за комнату. Хотя когда я отзывался хорошо о нем при Хамеде, он не очень-то меня поддерживал, убеждая меня в том, что человек, который сам в шелках, то есть очень богат, будет так и себя вести с окружающими, в какой бы стране это не было. Но мне с ним трудно было согласиться.

Герр Пойзер зашел в тот день ко мне в комнату и, как всегда, спросил о моих делах, о том, не нашел ли я себе работу получше. Тут я не выдержал и рассказал ему все последние события своей жизни. Трудно было сказать, что он был сильно удивлен, но то выражение, появившееся на его лице отражало искреннее сочувствие. После этого герр Пойзер сказал мне, что ни в коим случае я не должен думать, что все немцы плохо относятся к иностранцам. Потом назвал чью-то фамилию, как я позже догадался, он имел ввиду этого толстого автоматчика, ругал его и обещал мне, что поговорит с ним и, скорее всего, больше меня никто тревожить не будет, и ушел, успокоив меня еще раз.

А меня действительно больше никто не стал беспокоить, полиция будто даже забыла обо мне. Еще Хамед, имея связи с курдами, живущими по всей Германии,  «раскусил» автоматчика, узнав, что этот человек, сам организовывает эти «ограбления»,  чтобы не платить налоги  финанцамту, то есть управлению финансов, что является основным источником его доходов. И самое главное то, что об этом знают и полиция, и  финанцамт, поскольку во всех местах, где стоят его автоматы, часто происходят «ограбления». А ему не могут доказать, что их организовывает он сам и всегда теребят кажущихся подозрительными лиц, потом, правда, никого не сажают в тюрьму, поскольку вину этих людей невозможно доказать, но их очень долго допрашивают, а в конце дело объявляют нераскрытым. И толстяк сам часто старается привлечь людей к автоматам или к себе, чей внешний вид уже вызывает подозрение, чтобы полиции, начав расследование, было за кого цепляться. А финанцамт после этого принимает его отчеты об убытке из-за «ограбления». Может, между этими тремя сторонами существовала определенная договоренность или дележка скрываемых доходов, кто его знает; знать это было недоступно для меня, а сведущие молчали.

Еще одно ночное ограбление в нашем дворе произошло через два месяца, когда я наконец-то найдя работу в одном из ближайших городов, собирался покинуть эту деревню. В этот раз «воры» пришли поздней ночью, отдолбили одну сторону  бетонного проема с железной решеткой на деревянной двери и унесли в этот раз только содержимое автоматов, предварительно сломав их какую-то часть, чтобы до него добраться, так как просто открыть эти автоматы, говорят, невозможно. В тот же день, когда я, уезжая, спустился во двор с чемоданом, опять встретил бармена — управляющего постоялым двором, который заново отделывал разрушенную ударами тяжелым предметом часть дверного проема. При этом он рассказывал собравшимся вокруг себя жителям деревни возможную версию ограбления. Услышав это, я не выдержал и спросил его:

— Что, еще одно ограбление?

Он только на одно мгновение взглянул на меня, потом отведя взгляд, недовольным видом ответил, что, да, еще одно, и продолжил свой рассказ. Собравшихся вокруг него удивили моя смелость и звучащая в голосе ирония, но все промолчали.

Тут же появилась вновь та самая тройка из криминальной полиции, въехав во двор, как и в первый раз, на гражданском автомобиле. Они тихо смеялись, что-то обсуждая между собой, и на кого даже не обращали внимания. Я решил задержаться на какое-то время и наблюдать за тем, что же они предпримут на этот раз.

После того, как все вышли из машины, та самая женщина вновь начала фотографировать двор и ресторан, правда, в этот раз только снаружи. Капитан, вызвав бармена в сторону, коротко обсуждал с ним что-то, а потом они, сев обратно в машину, опять покинули постоялый двор.

 

 

Лаубусешбах — Бад Камберг,  2001 




Оставить комментарий или два

ВНИМАНИЕ! Чтобы убедиться, что вы являетесь человеком, решите пожалуйста простую задачу

Сколько будет 3 + 11 ?
Please leave these two fields as-is: