ДРЕВНЯЯ ПРОФЕССИЯ У МУЖЧИН

Опубликовал 5 Сентябрь 2014 в рубрике Романы. Комментарии: 0

Древняя профессияВугар Асланов

Д Р Е В Н Я Я   П Р О Ф Е С С И Я   У   М У Ж Ч И Н

Роман

 

Отрывок

Посвящаю моей супруге Ирине

                                                                                                 

Ира, наши отношения начались более чем двадцать пять лет назад. Мне было тогда двадцать три года, и я был еще студентом, когда мы впервые встретились. Как ты потом часто вспоминала, тебя я удивил при нашей первой встрече тем, что был очень худой, до того худой, что носил подтяжки, чтобы брюки с меня не падали.

Мы были с тобой вместе на дне рождения у одной нашей общей знакомой. Я выпил тогда, наверное, лишнего и пристал к тебе:

— Мне нужно, чтобы женщина понимала меня, — сказал я, а потом рассказал еще кое-что о себе.

Я был уверен, что тебе понравился и с такой же уверенностью позвонил тебе через пару дней.

— Что ты хочешь, Вугар? – твой ответ был холоден, ясен и категоричен.

Возможно, твои чувства подсказали тебе, что может ожидать тебя с этим человеком в будущем, и поэтому ты отвергла меня тогда. Но, видимо, на самом деле от судьбы не сбежишь. Прошло каких-то пять-шесть месяцев и у нас с тобой произошла еще одна встреча, которая оказалась действительно судьбоносной. В тот день я должен был встретиться с другой девушкой, но она не пришла на свидание. Я был в отчаянии и от досады то ли сел не в тот автобус, то ли сошел не на той остановке, когда нужно было. Так в тот день автобус завез меня в тот район города, куда я вовсе не собирался. Там находилось предприятие, на котором ты начала работать, о котором я ничего даже не знал. Я, увидев тебя на остановке, сошел с автобуса, вовсе не рассчитывая на что-либо, ведь ты меня отвергла уж до этого. Я хотел взять у тебя телефон каких-то наших опять общих знакомых и поговорить с тобой совершенно о другом. Но ты восприняла, к моему удивлению, все иначе и спросила меня:

— Ты за мной приехал?

Ты так радовалась этой встрече, тебе так льстила то, что я приехал сюда именно за тобой, что я не хотел разочаровать тебя и ответил:

— Да, за тобой приехал.

Ты подумала, что я приехал, чтобы на месте предложить тебе руку и сердце, раз по телефону это не получилось. А я тебе это подтвердил. Так начались наши с тобой отношения.

Сколько мы ходили по бакинскому бульвару, целовались на скамейках… Прошло полгода, и я сделал тебе в первый раз предложение. Ты была счастлива и скоро отвела меня к отцу. Это длилось еще полтора года, пока мы наконец-то смогли пожениться.

А сегодня, спустя двадцать пять лет х0тел бы сказать, что ты была и остаешься единственной женщиной моей жизни.

 

***

 

Что такое профессия и что такое ремесло? Все-таки, думаю, грань между ними слишком размыта. Одна и та же работа может служить для людей, выполняющих ее, как профессией, так и ремеслом. То есть, для кого-то она будет ремеслом, а для кого-то профессией. Если первый делает это вынужденно, из-за страха, заставляя себя, то второй получает от этого удовольствие, достигая своих, прежде намеченных, целей, и реализует себя.

Один мой университетский преподаватель в Баку, однажды спрашивая нас, студентов-филологов, какие у нас планы на будущее, сказал, что многие из нас станут позже «рабочим» своей профессии или же ремесла, делая ее из-за нужды кормить самого себя и семью. А для  того, по его словам, кто действительно хочет разобраться в ней и понять ее, эта работа будет приносить немало удовольствий. Теперь немножко переиначивая сказанное им, осмелюсь сказать, что преподаватель наш имел в виду, что  одна и та же специальность, которую мы изучали, грозила стать в будущем для большинства ремеслом и только для единиц профессией. С проституцией тоже самое. Еще, как известно, в древние времена женщины в основном шли на торговлю телом, как и в наше время,  из-за бедности, и такая принужденная работа, при которой как показывают исследования, они ненавидят своих клиентов, вступающих с ними в половую связь, и не могут получить удовольствие от такой работы. Но если вспомнить притчу о римской императрице, тайком посещающей один из борделей и продающей свое тело, то не так уж трудно будет понять, что она делала это не только ради денег. Тот же самый вопрос нередко поставлен в литературе, искусстве и кино, когда замужняя и богатая женщина ходит в бордель, чтобы отдаваться чужим мужчинам, хоть и вновь за деньги. Многие полагают, что без особых склонностей к этому ни одна женщина не может стать настоящей профессиональной проституткой или же идущие на это ремесло из-за бедности при улучшении их финансовых дел, вновь оставят ненавистную им работу. Действительно, если мы взглянем на известные нам судьбы женщин, занимавшихся проституцией, то увидим, что почти все они кончают плохо, порой трагически. Но за исключением единичных особ, которые, благодаря какому-то особому дару достигают высокого мастерства на этом поприще, зарабатывая больше других, а потом становятся, как обычно, сами владелицами подобных заведений.

Еще нужно тут отметить такую сторону, что профессия именно та работа, которая приносит человеку еще и материальное удовлетворение, то есть за счет нее человек может несравненно больше заработать денег, чем простой работой. В другом случае определенное занятие может считаться профессией, если оно приносит морально-духовное удовлетворение, если это даже сопровождается частичным или даже полным отсутствием денег.

Значит, можно сделать вывод о том, что профессия это та работа, что приносит человеку материальное или же морально-духовное удовлетворение, и которую он делает очень хорошо, охотно и, делая ее, получает удовольствие. Вот поэтому, вопреки сложившемуся веками мнению, нельзя, наверное, считать, что, допустим художник — это профессия, а сапожник — ремесло. Тут, конечно, же еще мешает немножко вопрос престижа. Может, кто-то имея способности сапожника, пошел из-за престижа в художники, или же толкнула его на это семья, болезненно относящаяся к положению в обществе, этим сделав человека на всю жизнь несчастным, поскольку он, не имея нужных способностей, не добьется здесь ничего, а всю жизнь будет страдать и будет только, как предупреждал наш университетский преподаватель, «рабочим» своего ремесла, чтобы не умереть с голоду. Наоборот, сапожник же, если это его призвание, вначале может прославиться как лучший сапожник определенной местности, а потом в будущем, может, откроет собственную мастерскую, а потом, может, и обувную фабрику.

Тут можно, наверное, сделать такой вывод, что изначально все работы являются ремеслами, и только от человека зависит, поднять ее на уровень профессии или нет.

Принято всегда говорить об известной древней профессии женщин. Это не из-за того, что неизвестно, какие были древние профессии у мужчин, а потому что все остальное считается мужским. Но не следует говорить о самых древних профессиях мужчин — ими являются, как известно, охота и земледелие. Но каковы же имели мужчины профессии с появлением, выражаясь спорным термином марксистов, «клас-сового общества» или в так называемой «предыстории человечества», говоря не менее спорным термином современной западной науки. Известно, что после появления обществ с государственным строем одним из основных ремесел или профессий стала торговля, которой занимались, ввиду ее нелегкости и опасности только мужчины. Но одновременно с торговлей возникает почти во всех странах известного нам древнего мира — имеется ввиду древние страны Передней Азии, Северной Африки и Средиземного моря – и так называемое ростовщичество или «процентщина», чем опять, можно полагать, занимались только мужчины. Поэтому эту необычную работу можно считать если не самой древней, то одной из древних  профессий у мужчин.

Сегодняшняя процентщина, сохранившаяся  в отсталых, по западным меркам, странах, вынужденно конкурирует с банковской системой и благодаря, как правило, плохому функционированию чужого механизма, не подходящего к неевропейским странам, она все еще может держаться, в первую очередь из-за своей практичности, непопулярности банков у населения этих стран, вынужденных прибегнуть к услугам ростовщиков. А они – ростовщики — свое дело знают.

Хоть и немало создано в так называемой «мировой литературе» или, проще говоря, в евро-американской литературе, образов ростовщика, они показаны, по моему мнению, односторонне. Часто эти образы бледны и  не отражают суть этой профессии, ее отношения с обществом.

Стремление человека к богатству несомненно является одним из его основных качеств, что нашло свое довольно яркое отражение в сказках. В них бедный часто желает разбогатеть, и как говорится в некоторых из них, «бросить с плеч   ношу бедности», это стремление так же хорошо видно в  азербайджанской пословице: «Бедный часто называет свою собаку «Серебром». В сказке путь героя к приобретению золота бывает всегда нелегкий: ему приходится бороться со многими существами — нередко с чудовищами, которые прикрывают ему дорогу к  главной мечте и цели в жизни, при этом еще намного превосходят его по силе и хитрости. Но ему отступить некуда, он должен или умереть, или же добраться до ценностей, которые должен унести с собой. Цель героя показывается  здесь всегда благородной: он должен добыть золота, осчастливив этим своих родителей, которые провели всю жизнь в нищете и бедности, еще построить дом, оставляющий даже дворец повелителя страны в тени. Несмотря на все трудности, герою часто удается добраться до золота и исполнить свои желания. Предания использовали многие, чтобы разгадать некоторые загадки жизни, при этом каждый трактует его содержание по-своему. Сказка не ложь, вовсе не ложь, хотя в ней чувствуется попытка украсить жизнь, в ней еще отражаются порой не очень реальные желания людей, хотя все же нетрудно заметить, что в них все-таки считаются с жизнью. Вообще-то то, что мы называем народным творчеством, является такой же попыткой познать мир, как это делается со стороны остальной литературы или науки. Но здесь это делается немного по-другому, менее открыто и сдержанно. А вся эта поверхностная часть, которую и считают ложью, является лишь покрытием, вуалью, скрывающей свое «золото».

 

 

 

 

Часть первая

 

 

Гуламу процентщина досталась от отца. Будучи родом из одной из дальних деревень Баку, он еще подростком переехал вместе с родителями в близкий от города поселок и начал тут обучаться у отца этому делу. Дед его был человеком богатым, имел много золота, наследственного и приобретенного самим,  дом с большим земельным участком в деревне, откуда были они родом, также много древних, антикварных ценностей, оружия, украшений и еще много другого. После того как семья переехала в Баку, отец Гулама познакомился со всеми торговцами, постоянно торгующими на ближайшем овощном рынке.

Время было послесталинское, вернее послехрущевское, начало правления Брежнева. Рынок овощной назывался все еще «колхозным», и по принятому положению  в нем могли торговать только сами крестьяне, продавая свой бахчевой продукт. Хотя трудно в это поверить, что крестьянин, выращивающий овощи, то есть занимающийся таким нелегким делом, мог бы их так же хорошо продавать. Ведь для того, чтобы хорошо, удачно продавать, нужно это уметь, научиться этому и сделать это главным делом своей жизни. Торговля в Азербайджане как и на всем мусульманском Востоке испокон веков считалась одним из прибыльных, к тому же престижных ремесел. Из-за того, что азербайджанские торговцы именно умели торговать, они еще с шестнадцатого века стали вытеснять с российских рынков местных купцов, а впоследствии заняли ведущее положение на всем протяжении великого пространства, называемого теперь Российской Федерацией. С приходом к власти большевиков в России, одной из южных провинций которой являлся тогда и Северный Азербайджан, был нанесен мощный удар по сословию купцов, большая часть которых была попросту уничтожена. Но все-таки оказались умные люди и среди самых купцов, и среди большевиков. Первые додумались не противиться новому строю, а вторые поняли, что наступят времена, когда вновь будут цениться деньги и золото, а для этого нужны люди, умеющие делать их. Дед Гулама в свое время сумел наладить хорошие отношения с руководителями большевиков, под покровительством которых он продолжал заниматься торговлей золотом, как и прежде, но вскоре прекратил это дело и завел  процентщину.
Процентщиной, как и во многих странах мира, занимались в Баку и его окрестностях евреи и армяне. Дед Гулама сам неоднократно обращался к ним в свое время за деньгами, хоть иногда с трудом возвращал быстро нарастающий долг. Когда в Баку был установлен советский строй, большая часть процентщиков разделила судьбу купцов и других богатых людей: часть их была уничтожена, часть убежала за границу, а оставшиеся в Баку перестали этим заниматься. Дед Гулама позже решил  возобновить это древнее ремесло, ручаясь поддержкой местных властей. А тут хоть и жизнь стала новая, мечети функционировали мало или вообще не функционировали, а многие обычаи-то у людей в основном-то оставались. Молодым людям нужно было по-прежнему купить невесте золото, кроме всего прочего, чтобы  жениться. И они обращались к нему, деду Гулама, чтобы занять деньги на это. Он, дед, оставался несмотря не на что, не на свою дружбу с новыми безбожными правителями, не на то, что потом и стал заниматься запрещенным в Коране ремеслом — а именно ростовщичеством — набожным человеком. Соблюдал намаз и другие предписания ислама, то же самое внушал и своим детям. Процентщина — дело запрещенное богом, поэтому нужно все время молиться, чтобы Всевышний прощал наши грехи, говорил он сыновьям своим, которых готовил как наследников и думал передавать им свое дело, ростовщичество, после того как прекратил торговлю золотом. Люди приходили к нему, чтобы брать деньги под проценты. Он оценивал золото в таких случаях в два раза дешевле той цены, за которую можно было продавать его, держа его как залог за ту сумму, которую он отпускал. Если еще и учесть то, что дед сам уже золото не продавал, а в случае необходимости предлагал его за наличные деньги по той цене, по которой торговцы золотом его скупали, то можно понять, что он давал за золото только гроши. Скажем, если он отдавал кому-то в долг сто рублей, то брал у него золота на сумму двухсот рублей, по тем же скупным,  конечно, ценам, еще человек должен был заплатить ему одну десятую часть суммы как проценты в течение одного месяца, не в зависимости от того, что принесет он их через одну, две, три или четыре недели. А если срок переходил на второй месяц, то проценты насчитывались уже не на первоначальные сто рублей, а на сумму с прибавлением незаплаченных процентов, в нашем случае, скажем, на сто десять рублей. И теперь в течение следующего месяца должник должен был вернуть сумму в сто двадцать один рубль. В таком же порядке, то есть проценты на незаплаченные проценты, нарастал долг, если должник не мог его возвращать. Набожность деда Гулама заключалась не только в том, что он соблюдал религиозные предписания, но был также человеком, хорошо осведомленным в Коране, когда-то посетил святые места паломничества, и имел титул «Мешеди» перед своим именем, нареченным родителями. Иногда должники, не сумевшие вернуть вовремя долг с набежавшими процентами, приходили к деду домой, прося у него о предоставлении времени, умоляли, что он не накручивал больше процентов на сумму, а иногда просили его ждать с долгом, которого они могли позже вернуть, но без процентов, и выручить свое золото, которое стоило вдвое больше суммы долга. Дед Гулама в таких случаях с терпением слушал душераздирающие жалобы своих должников, интересовался их положением,  но все же оставался на своей позиции и был тверд на своем. Он знал и видел, что еврейские и армянские ростовщики никогда никому ничего не прощали и вели свое дело всегда жестко. Дед Гулама понимал, что тем было легче, потому что как правило не только в Азербайджане, и также в других странах они действовали среди чужого народа и часто среди чужой религии. К этому определенные слои вышеназванных пришли не сразу, а больше с потерей государственной независимости собственных стран. Они были беспощадными, потому что им нужно было защитить себя изначально среди чужого народа, поэтому они в свое время ужесточили и так уж куда жесткие правила займа денег под проценты. С другой стороны, этот вид деятельности, приобрел себе право на жизнь именно на таких условиях — ведь всегда приходилось часть этой прибыли отдавать сильным мира сего. А сильные, зная правила ведения этого дела, были неумолимы в своих ожиданиях и расчетах на процентщиков. Теперь,  в советское время, вообще нельзя было этим делом  заниматься, поскольку оно было строго запрещено. А если заниматься этим, рискуя, то нужно было соблюдать все правила. Поэтому дед Гулама понимал, что  никому не может сделать уступку, даже собственному брату. Исключение составляли, конечно же, власть имущие, которым он иногда отпускал деньги, но без процентов. Те были людьми не очень-то надежными, тем более в этом деле, зная, что он ведет фактически незаконное и уголовно наказуемое дело. У них он не  мог просить даже залог. Попав в первый раз в такую ситуацию, дед Гулама вспомнил одного знакомого — еврея, к кому он однажды ходил за долгом и к которому в тот же день посылал своего человека один из высоких чинов города. Еврей не поговорил даже о залоге и каких-либо условиях, но только клялся, что в руке у него тех денег нет, и отдал посланнику высокостоящего лица только незначительную часть этой суммы. А после его ухода продолжал отпускать деньги другим клиентам.  Тогда дед Гулама тоже отдал человеку, посланного одним из должностных работников важного правительственного органа к нему, только пятую часть запрашиваемой суммы, клянясь всем на свете, здоровьем собственных детей, как это было принята в этой стране, как наиболее важная клятва, и даже самим Кораном, что у него нет возможности, дать хотя бы на копейку больше. Высокопоставленное лицо не вернул тогда ему  эту сумму. Тогда дед понял, что так и нужно с ними поступать, под видом долга отпускать им только одну пятую от запрашиваемой суммы. Так все и стало идти гладко. Заглядывали и другие начальники и получали от него тоже самое. При этом у начальников всегда  было для «долга» на что ссылаться: «женю сына, выдаю замуж дочь…» Но иногда попадались такие, которые не соглашались за такое значительное уменьшение суммы с его стороны и посылали своих людей еще и еще. Тогда дед Гулама чуточку прибавлял к первоначальной сумме. Но если человек и в этот раз оставался недовольным, то он обращался к кому-либо из других высокостоящих лиц, жалуясь на очень большие убытки в своем деле и отсутствие возможности предоставить тому большому человеку требуемую сумму долга. Тут само собой подразумевалось, что с тем должен был за него этот поговорить, которого он уже успел когда-то прокормить и продолжал  делать это  временами. При этом дед никогда не забывал нести ему подарок, ни к кому не шел с пустыми руками. Он нес в подарок часто какое-нибудь золотое изделие низкой пробы и не так уж хорошего выполнения, но кажущеея большим и дорогим. Он был уверен, что будучи детьми бедняков, новые начальники не разбирались ни в самих золотых изделиях, ни в качестве их выполнения. Для них главное было большое и блестящее. И один начальник, к которому обращался дед с жалобой на другого, как правило, всегда решал проблему.

Когда началась война с Германией, процентщина пошла на убыль, торгующих тайком стало мало, свадьбы тоже отменились, поэтому заниматься процентщиной стало невозможно. В эти несколько лет дед вместо этого начал торговать продовольствием; продавал всякое, больше муку и всякого рода крупы, рис, ячмень, также сахар. Еще завел в деревне, где продолжало жить большое число их родственников, пчелиное хозяйство, хоть и небольшое, из двенадцати ящиков, и поручил смотреть за этим одной семье, обещая им за это долю от дохода от продажи меда в будущем. Так прошли четыре года войны и еще несколько лет после нее, пока в стране вновь все ни стало на свои места. И пошли опять свадьбы, возобновилась подпольная торговля (о подпольной торговле отдельно написать, то что еще и раньше как эти люди брали у деда деньги под проценты, чтобы самим торговать). Гулам помнил своего деда в тот период, мрачного, угрюмого, большого мужчины, который можно сказать, что никогда не улыбался никому, даже своим внукам. Он носил всегда папаху из черного карагеза, длинную абу и обводил пояс широким кушаком. Война отняла у него двух старших сыновей, только отец Гулама остался рядом с ним, который стал теперь его правой рукой в ведении вновь возобновившегося дела и был его единственным наследником. Те погибшие на войне дяди Гулама даже не успели жениться и завести семьи.

Гулам помнил, как дед ходил по многочисленным комнатам дома, в котором они все вместе жили. В каждой комнате находились тяжелые железные сундуки, с висячими большими замками. Дед часто открывал замки и медленно поднимая крышку сундука, долго в них копался, вначале только оглядываясь по сторонам и убедившись, что за ним никто не следит. Но маленькому Гуламу несколько раз удалось наблюдать за дедом, когда он что-то доставал из сундука, спрятавшись в одном углу. Дед, как он увидел, доставал из сундука большие, длинные деньги и кладя их аккуратно в карман абы, вновь с оглядкой вокруг закрывал сундук и удалялся. Эти деньги, как потом понял Гулам, он отдавал людям, приходившим к нему за долгом. Кроме занимающихся подпольной торговлей, к нему приходили еще люди, собиравшиеся женить сына или выдать замуж дочь, брали деньги для свадьбы или приданого. Дед продолжал соблюдать намаз и все другие предписания Корана, не ел свинину, не пил спиртного, требовал от домашних также подобающих норм поведения, хотя не кого не подталкивал к тому, что делать несколько раз в день намаз. Сам отец Гулама никогда его тоже не делал, хотя также не пил спиртного и не ел свинины. Дед, доставая из тяжелого сундука старинный Коран, читал из него иногда что-то, в виде наставлений. Когда что-то неприятное происходило в доме, он также открывал книгу и по  изречениям из него пытался толковать произошедшее или что могло бы по какому-нибудь делу семьи произойти в будущем.

— Дело наше грешное, — повторял дед для отца , — поэтому мы должны делать всегда добрые дела, помогать бедным и молиться богу, чтобы он прощал нас.

Дед при этом особенно не делал никому добра, кому-то особенно не помогал, тем более деньгами. Он всегда жаловался бедным людям или родственникам, приходившим к нему с просьбой помочь деньгами на хлеб, на тяжесть своего положения, на то, что сам еле-еле концы с концами сводит, и вся эта большая семья сына и собственная жена находятся в его обеспечении. Сын не имеет работы, сидит дома, а завтра, может, даже всю семью настигнет голод. Упоминал о том, как тяжело было ему с семьей в годы войны, на которой он к тому же два сына потерял, а никто из родственников не справлялся в те дни о нем. Потом, как обычно, дед вновь доставал Коран и читал этим бедным людям какие-то строки из Корана для утешения и отправлял их по домам.

Когда Гуламу было двенадцать лет, дед умер – неожиданно; предыдущий день дед провел вместе со всей семьей, по своему обычаю, как всегда опять пролистал Коран перед сном, который он называл просто «книгой»,  и, не оставшись до позднего, отправился после вечернего намаза спать. А утром поднял Гулама, его старшего брата  и сестру отец; отправив быстро сестру к матери, он сказал им, что дед скончался. Весь смысл этого слова трудно было для Гулама понять, до того он видел и слышал, что люди умирают, но в их семье он еще не видел ничьей смерти. Слышал, что дяди погибли на войне, но он их никогда не видел,  ведь сам только через несколько лет после войны родился. Поэтому до сих пор смерть для него была чем-то чужим, которая настигала других, и будто никогда не должна была так близко подойти к ним, придти в их семью. Но вот, как сказал им в тот день отец, дед, отправившись ночью спать, утром больше не встал. Скоро начали собраться дома люди, и от некоторых Гулам услышал, что они называют такую смерть «счастливой». Кто-то сказал, что  такая смерть говорит о праведности человека, ведь человек грешный, неправедный мучается перед смертью долго, потому что бог его долго не принимает и мучает перед преданием земле, только после чего начинается настоящее мучение для неправедных и грешников. В одной из комнат, куда успел уже одним глазам взглянуть Гулам, деда начали мыть два человека, которых он прежде не видел, раздев полностью, а третий наливал им из афтафы — рукомойника.

После похорон деда какое-то время отец Гулама ходил мрачным и казался даже немного растерянным. Он был единственным наследником своего отца, но кажется был чем-то недоволен и сильно обеспокоен.

Как-то во время ужина сказал он жене, будучи, наверное, уверенным, что дети все ровно смысл его слов не понимают:

— Он даже не оставил мне списков о долгах, кто ему сколько должен, теперь как я могу доказать это людям, которые и без того ищут возможность улизнуть от них? Он и не сказал мне где, в каком сундуке он держит вещи?

Тут и Гулам догадался, что речь идет о сундуке с деньгами и золотом деда, которое он открывал только с приходом людей, которых покойный так и называл, просто «людьми». Мать тогда ответила, что тоже немножко изумлена тем, что дед ему ничего толком не объяснил, как дальше вести дела. Но с помощи бога скоро все опять наладится, главное, найти ключи от всех сундуков, а то куда могут деться, все они где-то дома, а если ключ от какого-то сундука не найдут, придется сломать замок. После ее слов казалось бы отец успокоился и больше не сказав не слова, молча доел свой ужин.

К ним вскоре начали приходить люди, которых отец, как и дед, первым делом угощал крепко заваренным чаем. Но несколько дней он никому денег под проценты не давал, объясняя это тем, что даже не знает, осталось ли что-нибудь от отца. Если хоть что-нибудь да осталось, то это хватит только на то, чтобы вернуть долги, которые он вынужден был занимать у родственников, чтобы справить отцовские похороны. А отдавать деньги взаем он больше не думает, в первую очередь из-за то, что денег-то, действительно, нет. Покойный отец был праведным человеком, он если и отдавал деньги кому-то под проценты, только с желанием помочь людям. А вся его жизнь состояла из этого — помочь людям, а о собственной семье он мало заботился. Даже единственному оставшемуся сыну, ему, не дал образования и не потрудился научить его какому-либо ремеслу, поскольку думал и заботился всегда только о загробной жизни и  больше не о чем. А золото, которое отец вынужденно продавал, когда люди не могли вернуть долг, он отдавал за ту же сумму долга, чтобы вернуть вложенные в него деньги, и все. Другой цели он не преследовал. Приходившие подтверждали слова отца и желали покойному деду счастливую жизнь, которую тот заслужил своей праведностью, в загробном мире. Так продолжалось несколько дней, пока отец наконец-то ни заговорил о том, что может отдать небольшую сумму под проценты, чтобы собрать деньги на изготовление надгробия деда. Беседы эти проходили всегда в гостиной, в которой Гулам и его брат  часто появлялись, чтобы обслуживать гостей, приносить на цветных подносах ярко-красный чай, лимон и сладости к нему, а потом и убирать со стола. А если разговор затягивался, отец выкрикивал их вновь, чтобы принести еще чай. По мусульманским обычаям, которые в отличие от многих семей, потерявших их под влиянием советской идеологии, все еще сильны были у родственников Гулама и в их собственной семье, женской части семьи не полагалось обслуживать чужих гостей мужского пола или даже появляться в комнате, где они сидели. Вот и поэтому приходилось в такие дни трудиться Гуламу с его братом, которые и слышали из-за этого все разговоры, проведенные с приходившими людьми.

Один случай запомнился Гуламу особенно. Однажды пришли к ним трое гостей, двое пожилых и один молодой. Один из пожилых сказал, показав на молодого, что он собирается вскоре женить сына. Им нужно купить золото, а денег-то нет, но золото поскольку нужно все ровно купить, они хотят одолжить для этого у него денег. Тут пожилой мужчина, после некоторой паузы, слегка улыбнувшись, добавил, что может ли он уменьшить проценты на долг, потому что те десять процентов, под которые давал долг покойный отец, было многовато, нужно хотя бы снизить их теперь до восьми процентов. Отец Гулама реагировал на это быстро, сухо и даже немного недовольно:

— Да вы о чем,  даже теперь за те десять процентов не смогу вам одолжить денег, я окажусь в таком случае просто в убытке, за вас же я не могу платить расходы, мне нужно хотя бы свои деньги выручить. А для этого я думал назначить теперь пятнадцать процентов, иначе…

Старик разочарованно перебил его:

— Слушай, сынок, таким нельзя быть безбожным. Твой покойный отец, царство ему небесное, хоть и я считаю, что тоже брал немалые проценты, был человеком набожным. В наше время таких уже мало встретишь. Все хотят коммунистами стать. Коммунистом быть тоже неплохо, ведь настоящий коммунист за справедливость должен бороться, как было прежде, не то что сейчас.

Потом старик еще долго ругал новых коммунистов:

— Порядок был при Сталине, все боялись воровать, плохо с простыми людьми обращаться. А Багиров, он разве плохой был? Никому из имеющих должность не давал поднимать головы. А кто осмеливался делать это, тут  же наказывал. А сейчас что? Нет ни прежнего порядка, ни того соблюдения законов. Хрущев заставлял народ есть комбикорм. А Брежнев закрывает глаза на то, что, люди с большими должностями позволяют себе все, что хотят. Смотри, какие они теперь стали? За человека простых людей не считают. А живут как? Какие богатства у них, какие дома строят? А народу становится все хуже и хуже. Цены на золото, на продукты все время растут. К чему это приведет? Так разве коммунизм построишь? За что воевали люди, за что кровь проливали, чтобы потом комбикорм и жмых есть вместо хлеба в мирное время?

Отец Гулама пропустил мимо ушей упреки этого человека и сказал, что из-за того, что цены часто поднимаются, он не может отдавать деньги под десять процентов, потому что пока он вернет деньги, цены опять на все поднимутся и он может оказаться в убытке.

— Сейчас мясо на базаре стоит три рубля. А недавно стоило только два пятьдесят, а еще раньше два рубля. За такое короткое время мясо настолько  подорожало, и цены несомненно поднимутся на него еще, пока вы вернете мне всю сумму с процентами. А когда  покойный отец отдавал деньги в долг, так быстро цены не росли, а сейчас все стало по-другому.

— Пятнадцать процентов – это безбожно, это просто грабительство. Не будь ты таким, не соси у людей кровь, вынужденно приходивших в дом твой, — сказал старик на этот раз отцу взволнованно и нервно.

Другой старик, сидевший до сих пор молча и слушающий разговор, тоже поддержал сказанное им, что это действительно не по-божески, что его покойный отец не допустил бы такого, чтобы за такие грабительские проценты отдавать людям в долг. Отец ничего не ответил какое-то время, молчал и пил свой чай из чашечки из чайного сервиза, предназначенного только для приема гостей или, может быть, клиентов. Потом вновь обратился к старику:

— Хорошо, Вы люди хорошие, добрые, и отец всегда вас хвалил и был вами доволен. Ради вас, только ради вас и ради свадьбы сына отдам деньги под двенадцать процентов.

Какую сумму денег отпустил тогда им отец, Гулам не знал, но это было первая сделка отца, который он провел после смерти деда самостоятельно. Дед обычно принимал гостей в комнате, находящейся в глубине дома и поскольку при нем обслуживал гостей сам отец, Гуламу никогда не слышал, о чем же он разговаривал с клиентами. Но отец как принял первых пришедших за долгом в одной из передних комнат, где они обычно всей семьей собирались, кушали и проводили время, так и продолжал там же  вести переговоры с клиентами и в будущем, а Гулам со своим старшим братом обслуживать гостей. Потом стали и другие люди за долгом в дом приходить. Для того, чтобы отдавать им деньги в долг, отец Гулама стал принимать у людей не только золотые изделия, но и ковры, а потом даже и сахар под залог. Отец брал как и дед предметы для залога в два раза больше по стоимости за отдаваемые деньги в долг. А в случае не своевременного возвращения мог бы эти товары продать. Это не составляло бы особого труда, потому что все подпольно торгующие также были хорошо знакомы с отцом, и также приходили к нему за деньгами. Но при всем этом как это позже стал понимать Гулам, отец его очень долго не хотел  отдавать чье-то добро на продажу, если кто-нибудь из должников не приносил деньги во время с процентами. Он ждал человека еще несколько дней после того, как срок возвращения долга иссекал. А потом, обычно, отправлялся к нему домой и еще давал должнику несколько дней. И только после того, как терял последнюю надежду на то, что должник сможет вернуть долг, неохотно и чуть ли не вздыхая доставал оставленный им залог и поручал одному из знакомых торговцев его продавать. И если отцу в самом начале казалось, что обратившиеся к нему человек не сможет вернуть долг с процентами, то как правило отказывал такому  в предоставлении денежного долга, не обращая внимание не на его мольбы и просьбы, ни даже на слезы и на залог, если он превысил бы даже в несколько раз  сумму, которую тот просил.  Так и рос Гулам, становясь невольным свидетелем дедовских и отцовских сделок. Что-то было неприятное во всем этом для него, но все ровно оно казалось ему с другой стороны волнующим и интересным, и он еще понимал, что такая работа приносит хорошие деньги. Дед в конце своей жизни каждый вечер удалялся с отцом в одну из дальних комнат, и там они долго что-то обсуждали. Отец принимал в последние годы жизни деда каждый раз участие в том, когда дед отдавал деньги приходившим людям.

— Клянись моим здоровьем перед людьми, пока я жив, а умру — могилой моей, но уверяй людей всегда в правоте того, что ты говоришь, не в зависимости от того, правда это или нет, -слышал как-то Гулам однажды краем уха эти наставления деда, адресованные к отцу.

И теперь Гулам неоднократно становился свидетелем того, что как его отец клялся могилой деда, что считалось одной из святых клятв, и будто бы человек ложно клявшийся чьей-то могилой мог бы за это тяжело заболеть и даже умереть. Но отец, как он теперь понимал, лгал, то есть клялся ложно могилой деда, только ради того, что уверять людей, приходивших к нему за долгом, в том ,что дела у него идут не так уж хорошо, с финансами у него вообще-то плохо, не знает даже чем будет кормить завтра семью и так далее. Потом говорил он почти каждому из клиентов о том, что вскоре думает прекратить выдачу займа или вообще-то он уже его прекратил, этого невыгодного и тяжелого дела, только ради этих людей, из-за желания помочь или из-за того, что трудно было ему очень отказывать этим людям, он в последний раз решил отдать деньги под проценты. Люди слушали его внимательно, сочувственно вздыхали, благодарили его за оказанную им честь и доверие, и уходили обычно тронутыми. Отец не то, что имел отношения с властьдержащими или с сильными мира сего, как называл их дед, а даже с какими-то из них, можно было сказать, что дружил. Он имел знакомых в  прокуратуре, в милиции и в суде. Когда состоялось обрезание Гулама и его старшего брата, когда уже возраст у обоих был немножко велик и осуждаем из-за опоздалости —  отец объяснял это тем, что после смерти деда долгие годы у него просто душа не лежало сыграть какое-нибудь веселье в собственном дворе —  очень много народу собралось у них, впрочем и также из числа непростых. Отец, когда Гуламу исполнилось пятнадцать лет, начал с ним уже вести разговоры о своих делах, а иногда после того как он с братом приносил чай, велел ему оставаться и следить за ходом переговоров по отдаче займов. Отец собирался именно его, Гулама готовить для того, чтобы он продолжал дело отца и деда, а не старшего своего сына, которого отец из-за чрезмерной молчаливости не любил, к тому же тот ему каким-то неживым и несмышленым, и еще простодушным казался, хотя кое в чем он опередил Гулама, допустим лучше учился в школе, умел играть на таре. А отца такие вещи не интересовали и он слушая речи жены о способностях и успехах старшего сына, только, обычно, презрительно искривлял лицо и скучающе отводил взгляд куда-то в сторону. Так, отец собирался готовить на свое место второго своего сына, Гулама, а на вопрос жены о том, что не стоило их сыновьям прежде какое-то образование дать, отвечал всегда одинаково:

— А отец мой дал мне образование, чтобы я сыновьям его дал? И еще, как не посмотришь, все образованные люди умирают с голоду кругом, а живут только хорошо те, у кого ремесло какое-то есть. Образование имело бы смысл тогда, если была бы возможность их на какую-нибудь большую должность устроить в будущем, допустим в милицию или прокуратуру. А эти места все заняты, заранее уже определено на чье место кто, то есть чей сын из этих же людей, работающих сегодня там, пойдет. А получить образование и жить на одном жаловании, означает сегодня умереть с голоду. И ради этого стараться не стоит. А сыновьям, хотя бы одному из них, я уверен, что Гуламу, нужно продолжать отцовское дело. А что сделать с другим, посмотрим, а для этого дела он не годится. Может устроим его работать в каком-нибудь магазине или лавку овощную где-нибудь поставим от потребительского общества. Пусть и работает потихоньку, что-то продаст для государства, что-то для себя самого. Плохо разве? Если он сумеет хотя бы это, то за его будущее родителям тоже не надо будет беспокоиться. А Гулама можно научить как наши дела вести.

Так Гулам  стал учиться делу отца и деда, каждый раз принимая участие в переговорах и сделках отца с клиентами. Теперь приносил крепко заваренный чай для гостей старший брат, а он должен был следить за всем ходом отдачи денег взаймы, хоть и активного участия в нем не принимал. Теперь он мог с самого начала до конца неразрывно следить за всем этим процессом, как люди приходили и просили деньги, как проходили переговоры между сторонами и как происходил возврат одолженной суммы. Последняя часть иногда становилась самой тяжелой и неприятной, если человек не мог во время возвращать одолженную сумму с набежавшими процентами. Было и так, что человек возвращал по истечению одного месяца только набежавшие проценты на нее, а саму сумму оставлял на второй месяц. Тогда проценты шли для второго месяца  вновь только на саму выданную сумму. Происходило это иногда так, что заемщик держал первоначальную сумму несколько месяцев и каждый месяц возвращал только набежавшие проценты. Так в основном делали подпольно торгующие, ведь часто им нужно было крутить деньги, поэтому они держали заем так долго. А бравшие деньги для свадьбы старались возвращать их сразу, по истечению месяца вместе с процентами. Но все-таки теперь близко участвуя в традиционном деле семьи, Гулам начал понимать, что к ним за долгом приходят люди только в самой отчаянной ситуации. Ведь кроме всего в Баку и в других регионах Азербайджана тоже довольно-таки широко было распространено занимать деньги на свадьбу и на другие подобные обязательные церемонии. И обычно родственники или близкие друзья семьи выручали в таких ситуациях и одалживали деньги, разумеется без всяких процентов. А для похорон кроме родственников и близких друзей семьи могли помочь еще соседи или товарищи по работе, ведь это считалось даже для отказавшихся вольно или невольно от своей веры людей, большим грехом или просто недопустимым, не отдавать должное покойнику, не устроить церемониальные траурные дни. И дед Гулама приходившим к нему для справления похорон отдавал тоже деньги без всяких процентов и никогда не вел особые дискуссии в случае того если возвращение долга, взятого с этой целю задерживали. Отсюда, скорее всего и пошло у многих обычай собирать деньги на подобных церемониях. Вернее как бы люди таким образом одалживали деньги друг другу, даря будто бы их на свадьбе или похоронах. В действительности это являлось долгом, который хоть и не обязывался хозяин свадьбы или справляющий похороны возвращать, должен был это вернуть на свадьбе детей якобы подарившего эти деньги прежде на подобной церемонии. То же самое происходило и на похоронах. Хотя в них было принято дарить меньшую сумму денег, чем на свадьбе или же вообще приносить что-то из продуктов, необходимых для изготовления пищи, чтобы кормить приходящих людей. Таким образом за счет предоставления долга без вознаграждения со стороны населения друг другу, люди могли выходить из положения, чтобы сыграть свадьбу или справлять похороны.

Таким образом эти осуждаемые западным образом мысли восточные традиции, в нашем случае азербайджанского народа, кроящееся на житейской мудрости, как «дикие», «отсталые», «нецивилизованные», заменяли для населения этой страны денежно-кредитную и банковскую систему. Хотя такая же система, банковская существовала в годы советской власти и перед ней в период развития азербайджанской нефтяной промышленности, она, будучи принятой от Запада посредством России,  не была реальной и практичной для населения этой страны. Даже в России банковская система, скопированная с Европы не играла ту практичную роль никогда для ее населения, как обстояло с этим на Западе, где в отличие от нее такая система являлась порождением многовекового пути экономического развития или же очередным естественным этапом эволюции этого общества. Значит  даже для России банковская система была чужой и навязанной обществу волей европеизированных верхов и всегда оставалась чуждой народу российскому. Несравненно тяжелее было с Азербайджаном. До потери независимости, до начала девятнадцатого века здесь, естественно, что и речи не было о подобном явлении. Только став провинцией Российской империи, Азербайджан также начал иметь похожую структуру, в том числе и банковскую у себя, особенно с развитием нефтяной промышленности и привлечением в нее европейского капитала, для того, чтобы легче было управлять им. В тот период банковская система для населения Азербайджана было что-то непонятное и ненужное и вовсе не касалось его глубоких внутренних слоев, оставаясь на поверхности, как плывущие капли нефти на водах Каспия. О ней могли знать только деловые люди Баку того времени, сориентированные на Европу из-за внедрения здесь западного капитала и развития нефтяной промышленности по западным меркам,  и  которые не только имели интернациональный состав, но и в числе которых азербайджанцы уступали некоторым другим национальностям, стоящим ближе по вере и мировоззрению европейским народам, что показывает нам еще раз трудность внедрения азербайджанцев в чужую систему. В годы советской власти банковская система была перестроена и разветвлена, но она служила в основном для государственных структур, мало имело опять отношения к населению. Хотя именно советский строй смог внедрить в сознание азербайджанского народа элементы западной цивилизации, которые частично все же принимались коммунистами, как показатели или необходимые условия для общественного прогресса, благодаря популяризации некоторых институтов, в том числе и банков, которые стали выдавать ссуды тем, кто желал построить собственный дом. Потом это стало и применяться ко всем видам строительств, будь это баня, сарай или конюшня. А потом еще стали и выдавать кредиты для приобретения потребительских вещей, и все это стало, хоть и не очень популярным, но более используемо и известным явлением к концу советского периода у этого народа. Но с падением советского строя и разрушением экономики бывшей единой страны, все это перестало действовать. Из-за увеличения количества торгующих, из-за недейственности банковской системы в новых условиях, число обращавшихся к услугам процентщиков  тоже увеличилось..

Кроме того, как известно у многих восточных народов было и все еще есть обычай потребовать денег у жениха перед свадьбой, которая может составить довольно-таки приличную сумму. Подобные обычаи были неоднократно описаны всевозможными западными, так называемыми, исследователями, путешественниками, этнологами и этнографами, в трудах которых вышеуказанные явления показывались как «дикие», «нецивилизованные» и тому подобное. А в самом деле все это было составной частью  выкованной народной мудрости, заменяющая кредитно-денежную систему, которая была явлением западным и не имела аналога на восточных странах, если не считать ее позднее, чуть ли не насильственное внедрение в них или просто навязывание. То есть отсюда хотелось бы сделать вывод, что подобная система денежно кредитных отношений на Востоке возникло очень давно, тогда, даже когда еще самого Запада, вернее этих «великих и цивилизованных стран», под чем вынуждают нас понимать, данное слово, не было.  Все эти денежно-кредитные отношения имели несколько своих структур, одной из которых была процентщина. Торговля тоже относилась сюда, которая в основном и кормила, подпитывала процентщину. А между ними стояли еще обязательные человеческие церемонии и обычаи, которые требовали для своего исполнения денег. Тут играли и немалую роль сама форма, близость человеческих отношений, которые служили для поддержки друг друга.

Итак Гулам стал правой рукой отца, теперь во всех операциях семейного  дела, даже частично начал сам вести что-то из него самостоятельно. А брат его старший, оставшийся на стороне от всего этого по воле отца, продолжал  так же тихо, смиренно жить и старался как бы всегда теперь  мало попадаться в глаза, особенно при появлении клиентов.

Когда Гуламу должно было исполниться пятнадцать лет, отец решил переехать в сам город Баку и купил там дом с собственным двориком. Так семья Гулама переехала в Баку, оставив деревню, где из незапамятных времен жили их предки. Место, где семья приобрела дом, находилось на окраине города, и в непосредственной близости от овощного рынка. Что служило толчком для такого выбора, отец Гулама не поставил его в известность, но вскоре Гулам стал сам в нем догадываться. По всей видимости отец думал расширить семейное дело, прежде ограниченное только кругом из деревенского населения, иногда включающим частично жителей и соседних сел. В доме у них очень скоро стали появляться люди, торгующие на рынке, которые, естественно, приходили за тем, чтобы брать деньги под проценты. Это были люди, которые постоянно торговали на рынке, что было запрещено правительством советским, ведь имели право торговать на рынке только сами крестьяне, продавая урожай своего же огорода. Скорее всего, составляя советские законы, вожди мирового пролетариата хотели предупредить случаи, чреватые рождением новой, подпольной буржуазии или же скрытого класса торговцев. Поэтому торгующий на базаре, как было сверху установлено законом, должен был предоставить управляющему рынком, называемого «базаркомом», то есть председателем базарного комитета, и только после этого получить место на рынке за прилавком. Но еще в начале мы говорили, что в действительности выращивающий урожай не умел бы его хорошо продавать, для этого нужны были люди, которые силы свои направляли бы только на то, чтобы хорошо продавать, поэтому появление такой группы людей было вполне естественно и даже,  может быть, требованием жизни.

Итак после того как семья Гулама поселилась в новом доме, все чаще стали появляться у них люди, торгующие на базаре. Им нужны были деньги всегда, чтобы приобрести товар, который они чуть ли не за даром, за копейки приобретали у крестьян, но все ровно платили за него какие-то деньги. Поэтому они шли за деньгами каждый день, иногда даже несколько раз в день. Тут прежняя система займа не стала больше работать, и отцу пришлось ее переделать и приспособить к новым условиям; теперь берущий деньги в долг  должен был платить дополнительную сумму сверху при его возвращении не как двенадцатую часть, а по дням: до двух дней один процент, до четырех два, до шести четыре и так далее. Из-за того, что за деньгами стали обращаться больше и чаще, теперь появилась необходимость поднять их количество в обороте. И, переехав в город, отец полностью прекратил выдачи займов для свадеб и подобных частных церемоний. Теперь он отдавал деньги только торговцам на базаре, чьей нужды в деньгах он даже иногда не мог выполнять. А население города росло, потребность в товарах сельского хозяйства тоже, а торговцам деньги понадобились из-за этого все больше и больше. Тогда отец начал продавать что-то из дома, из приобретенного и оставшегося от дедушки — это было в первую очередь золото — и превращать это в деньги и отдавать дальше торговцам на рынке.  Кажется, отец был доволен новым положением вещей, торговцы рынка возвращали деньги и проценты всегда вовремя, за ними не приходилось никому бегать, прежде хоть тоже процентщина приносила немало доходов, но хлопот было тоже достаточно. Но при этом отец предпочитал держаться скромно и не бросаться особенно в глаза людям. Давно еще он приобрел послевоенный автомобиль «Победу», которую, несмотря на уговоры друзей, так и не и поменял на «Волгу», модную и престижную машину того времени.

Отец Гулама казался еще религиозным человеком, в любом случае намного более религиозным, чем многие люди того времени. Он очень часто использовал слова религиозного значения или же назначенные для религиозных обрядов исламской религии: перед едой и после нее, по всем случаям вспоминать бога и ссылаться на него в беде, ходить в туалет только с афтафой — рукомойником и так далее. Но дед почему-то его не научил истинной религиозности, наверное, считал, что сын его все ровно не сможет стать религиозным при советском правительстве. Но отец Гулама взял у своего отца не только определенные слова и  выражения религиозного толка, но определен-ный стиль поведения. Он пытался держаться при людях как человек религиозный, верующий в бога и исполняющий все предписания Корана. Но читать эту книгу, опять в отличие от своего отца он не мог, поскольку не был обучен арабской грамоте, а знал только латинские буквы, которые он начал изучать в начальных классах, и еще кириллицу, чему стали их позже учить, отменив латинский алфавит. Он носил всегда тесбех — четки, как свой отец, но только одевался в современную одежду, как предпочитали всегда в Баку, европейский костюм, но без галстука. В семье, с клиентами или вообще с людьми всегда он пытался придерживаться опять религиозных понятий, приводил примеры из Корана, вспоминал случаи из жизни пророка Мухаммеда, что он услышал когда-то от отца своего. В семье его почитали, никто не осмеливался его ослушаться, по вечерам, прежде чем идти спать, мать мыла ему ноги. От жены своей он требовал, что она выходила на улицу только в платке, хотя и с открытым лицом, потому что здесь давно никто из женщин не закрывал лицо. А сестре Гулама он не мог это говорить, потому что из ее ровесниц никто не носил платок. Иногда отец жаловался на время в кругу друзей:

— Времена какие стали, от мусульманства вообще ничего не осталось, смотрите, как женщины ходят по улицам: с открытой головой в обтянутом платье выше колен, на высоких каблуках, красятся, пудрятся и никого даже стесняются.

Особенно нелегко было ему смотреть на те группы людей, старающихся идти в ногу со временем и соблюдать моду.

— Когда русские, армяне или евреи так одеваются, так это еще можно понять, а зачем мусульманским женщинам подражать им? У нас же другая религия, другие  предписа-ния.

Но отец еще стал пить постепенно спиртное, в основном водку, как и многие его поколения люди; вначале он старался, чтобы домашние этого не замечали. Но потом уже стал об этом беспокоиться мало, поскольку во всем городе и в окрестностях употребление алкоголя стало постепенно нормой, а позже даже чем-то необходимым  для принятия гостей, а еще позже атрибутом  жизни людей всего Азербайджана, в основном его мужского населения.

Тем временем Баку, частично принявший дух русской, а немного погодя и европейской культур, еще со второй половины девятнадцатого века становился все больше городом экстравагантности, постепенно еще и терпимости к приобретению чужих навыков населением и той ее большой части, особенно в советские годы, теперь уже исторически принадлежащей к мусульманской религии. Пропаганда в школах и во всех других, также высших учебных заведениях  атеизма дала к этому времени, то есть к середине шестидесятых годов, свой результат. Люди во всем Советском Союзе стали жить без бога, за исключением конечно же, дальних углов этой великой страны, куда идеи атеизма никогда не проникли в полной мере. Но население городов и население сел имели и еще в шестидесятые годы слишком большие различия в своей жизни. Это касалось как самой России, так и национальных краев. Советская власть нанесла мощнейший удар как по империалистическим устоям России, так и, выражаясь по Ленину, «великорусскому шовинизму», строящим политику по отношению к другим национальностям страны по империалистическим принципам.

 

Теперь в их доме все чаще стал появляться дядя Фейзулла, полковник городской милиции, высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, одного примерно возраста с отцом Гулама. Иногда приходил он не один, а с двумя или тремя младшими офицерами по  чину и возрасту. Отец им накрывал самое что не на есть богатый стол, с самыми дорогими продуктами и напитками и самыми вкусными обедами. Застолье, обычно длилось всегда долго, при появлении полковника. Отец несколько раз рассказал Гуламу, что теперь милиция и другие органы стали более терпимо относиться к нелегальной торговле и вообще всем тем, кто, «незаконно», но благодаря своему умению и ловкости, мог зарабатывать деньги. Отца это обрадовало, и он связывал это с некоторыми изменениями на верхах. Также думали и другие, после первых лет правления Брежнева.

— Разве можно было раньше так торговать из дома, за это могли бы за решетку отправить, — говорили многие из горожан, не отошедшие от стремлений своими поисками, трудом и риском заработать деньги, которые в годы советского правления вынуждены были ограничиваться заработной платой, но старались покрыть свой недостаток по другому: «выхватить» как можно больше с места работы. Другие делали это взятками, если положение позволяло, то и частично торговлей вещей жизненной необходимости.

Теперь меньше чувствовалось того напряжения, которое было в их доме до этого, отец теперь в отличие от прежнего, кажется, меньше стал бояться властей. Дядя Фейзулла являлся очень влиятельным человеком, он, казалось бы, мог действительно защитить отца от любых неприятностей, связанных с нелегальным и незаконным семейным делом, перед властями.

В эти годы с другой стороны роль и влияние милиции и других силовых органов стало расти. Расслабление железной системы, начатое при Хрущеве, стало увеличиваться в годы правления Брежнева. Эпоха Брежнева еще увеличила значение людей из-за происхождения — имеется виду то, кто относился к семьям имеющих высокие государственные должности.  Безусловно, не взгляды и идеи Ленина, не железная рука Сталина, с которой он пытался ввести их в жизнь, хоть и сильно  сломили прежде существующий склад отношений между людьми, не смогли полностью уничтожить иерархию между ними. А расслабление системы дало толчок их более яркому выражению. Таким образом, люди, которые поднялись в свое время после коммунистической революции только благодаря своей бедности, занимая теперь большие должности, сами–то скорее всего остались верными идеалам справедливого общества, ради построения которого пришлось столь многим жертвовать и столько бороться. Но вот с детьми им было трудно. Как нужно было благоустроить детей, на что они должны были их направлять? Воспитать из них честных людей, не ставивших перед собой достижение материальных благополучий, какими были сами большевики и надеяться на построение в стране коммунизма в будущем? Если эти люди, поднявшиеся из низов благодаря революции первыми как-то удержались перед материальны-ми соблазнами, но их детям, родившимся в новой среде, и естественно с новыми требованиями, и тот мир материального благополучия и роскоши стал тоже небезынтересен. Дети революционеров, пришедших впоследствии борьбы к власти, также стали получать все готовое со своего рождения. Их отцы гордились своим рабочим или крестьянским происхождением, как это требовала самая великая революция в мире, но их сыновья, хоть тоже гордились своими отцами, своим происхождением, только теперь отнюдь не рабоче-крестьянским. При сыновьях вошло в почет происхождение из семей должностных лиц, которые сами-то когда-то принадлежали к крестьянским и рабочим семьям. Дети их начали гордиться своим новым, советским, но высоким происхождением. И тут отцам было тоже нелегко. Тут скорее всего играла и определенную роль то, что называется интересом семьи или стремлением сохранения семьи. Так отцы не могли требовать от своих детей то, что делали они сами, за что боролись, чем жили и т. д. Теперь отцы, имеющие большие должности при обществе, которое ставило перед собой цель построить наконец-то на земле, или же на какой-то его части справедливое общество. И отцы этого действительно хотели, но не смогли отказаться от соблазни хорошо, так же и материалистическом смысле, устроить детей, от чего сами, можно было сказать, если не полностью, то хотя бы частично отказались. Детям безусловно тоже нравилось советское общество, и эти ценности страны, которое были созданы за счет великой борьбы, многолетнего тяжкого труда, но тут, особенно с начала шестидесятых годов,  начинается тихо вкрадываться в их сознание культ западной культуры. Вообще-то шестидесятые годы –это особый период развитие советского общества. «Хрущевская демократия» дало уже свои плоды, ослабило железную систему. Брежнев вроде внешне пытался заглушить начатое Хрущевым «псевдо-демократию», но при нем общество стало еще больше расслабиться и частично отвлечься как от своих целей, так от своего пути вообще. Но шестидесятые годы при этом являются особым периодом в истории великой страны и державы, называемой советской. Именно в шестидесятые годы, образовался один народ – советский от всех самых разных этнических народов и народностей бывшей русской империи. Годы совместного труда, общие интересы, направленные на улучшение благосостояния, создали действительно единый народ на великом пространстве Евразии. Несмотря на все этнические, национальные,  теперь уже запрещенные религиозные различия, этот народ состоялся. Именно после победы на второй мировой войне, когда для нее боролись все народы этой огромной страны, и в годы восстановления разрушенного хозяйства после нее, сложилось это единство многочисленных национальных единиц в один народ — советский. Это был один народ, потому что в отличие от российской империи, когда кроме русского все другие народы, особенно неславянские и неправославные народы предавались забытью и находились под гнетом колониальной политики, в годы существования советской власти они все приобрели возможность развивать свои культуры и просвещаться.

Что касается той части системы, названной позже как правоохранительные органы, то они были в первые годы советской власти действительно очень строгие, и мало кто из его работников брал денег, хотя бы из-за страха за тяжелое наказание. Опять после смерти Сталина и во времена «хрущевской демократии» и в этой системе произошло определенное расслабление, которое с приходом Брежнева еще больше усилилось, хоть и тот вроде заглушил начатое Хрущевым, но больше из-за того, что сам Брежнев вскоре собрал вокруг себя близких ему людей, что было нечто качественно новое для советской страны. Так начались образоваться кланы, вначале вокруг самого Брежнева, а потом у руководителей республик. Значит, то стремление к обогащению или, если можно было бы так выражаться, инстинкт нажива не был уничтожен за все эти годы пропаганды о зле материального благополучия отдельного лица. А эра Хрущева, а затем Брежнева дали возможность им вновь частично проявить себя, что вскоре оказалось на работе всех структур власти. В возникновении кланов, и то, что в более поздний период существования Советского Союза стали играть значимую роль в обществе родственные отношения, можно было бы, наверное, объяснять еще тем, что многие народы России жили перед коммунистической революцией в состоянии феодальных отношений, частично и сам русский народ тоже. Вначале это было как-то оттеснено на угол, поскольку идеологи коммунизма предполагали, что можно перейти прямо из феодализма в социализм, в начальную фазу коммунизма, минуя капитализм. Но те забытые, но оставшиеся и не до конца реализовавшие и не изжившие себя феодальные отношения при таком расслаблении дали о себе знать. Структуры советской  власти  начали медленно превращаться из структур, которые были ответственны за мобилизацию всего населения на строительство коммунизма, в структуры, отвечающие больше теперь на требования феодально-родственных отношений как на местах, так и в самом центре. При этом никто даже не думал этим нанести урон советскому строю или отойти от целей создателей этой страны, которые продолжали всех устраивать, как «наилучшие» и «наисправедливые». Шестидесятые годы можно еще рассматривать как самый счастливый период в жизни этого нового многоэтнического образования — советского народа — война была позади, последствия ее ликвидированы, в стране были созданы развитый научный и хозяйственный комплексы, во многом был достаток. Бедных теперь, как это было до революции, действительно не было, но разве только богатых… Но все равно все было как бы в меру. Только легче стало теперь с органами, появилась возможность откупиться, если было это не громогласное или сугубо политическое преступление. Эта новая тенденция, которая являлась тоже как бы расслаблением и одновременно нелегальной и частичной демократизацией страны,  развивается со середины шестидесятых годов все дальше и дальше. Структуры власти, в том числе правоохранительные органы становятся более лояльными, молодежь все больше попадает под влияние западной культуры особенно в музыке, еще больше в одежде и новинках  техники, которые советская индустрия не могла еще производить. Советские чиновники начинают думать все больше и больше об удовлетворении растущих потребностей своих семей, то есть  о добыче денег. Постепенно начинает развиваться структура взяточничества и даже нелегальная экономика, созданная и контролируемая этими же властями, которая держалась и развивалась только на ворованном, потому что другого не было. Это приводит к тому, что при каждой фабрике или же каждом заводе действует еще одно, подпольное, предприятие, которое на ворованном материале делает более лучший товар, чем сама фабрика, которая составляет конкуренцию ей же. То есть подпольная советская экономика начинает подрывать и без того непрочные основы самой легальной советской экономики.

 

Дружба между отцом Гулама и дядей Фейзуллой развивалась дальше. Тот почти приходил теперь к ним каждый день, и часто теперь становился свидетелем того, когда отец  выдавал  торговцам базара деньги или принимал их  от них  с процентами. Торжественные застолья стали обычным и чуть ли не ежедневным теперь явлением в их доме. Фейзулла пил много, постепенно отца тоже приучил принять алкоголь так часто. То есть почти каждый день. Но при этом не у самого полковника, не у отца не происходило никогда помутнения в мозге, они оба выпив все ровно умели держаться. Мать Гулама просила и пыталась уговорить отца пить не так часто, предупреждая его о том, что частое употребление водки могло бы принести к тяжелым заболеваниям, но все это не действовало на отца. Теперь он казался менее озабоченным и даже где-то более счастливым и спокойным, и совсем мало разговаривал с членами своей семьи, опять давая свои поручения в основном Гуламу. Теперь даже часто Гулам обходился без отца, сам принимал торговцев, прибегающих из базара к ним в дом несколько раз в день, выдавал или принимал деньги, записывая все аккуратно на толстой тетради, как научил его отец. Все шло гладко, семейное дело приносило теперь в несколько раз больше дохода, чем в предыдущие годы. Дядя Фейзулла стал чуть ли членом их семьи, появляясь в ней очень часто. Они с отцом теперь еще больше и ближе подружились и стали доверять друг другу больше тайн. Также из личной жизни. Дядя Фейзулла называл себя старшим братом отца, который был лет на пять моложе его и которому не было еще и сорока лет. Под опекой дяди Фейзуллы отец Гулама теперь действительно чувствоовал себя в безопасности, перестал наконец-то бояться тюрьмы, куда он из-за своего дело мог бы в прежние времена, до дружбы с дядей Фейзуллой мог бы один раз запросто угодить. Но теперь это уже миновало, отцу было нечего бояться. Иногда принимая участие в их застолье, Гулам слышал невольно разговоры и обсуждения друзей. Отец звал его своей спиной, опорой и не скрывал, что гордится дружбой такого большого и важного человека. Дядя Фейзулла часто хвалил отца за честность, гостеприимность, доброе, чистое сердце, хвалил также его семью и всех ее членов, говоря, что он счастлив, что такую семью имеет. Потом рассказывал о своей семье, о своих детях, жене, свекрови и других родственниках, больше со стороны жены, и, можно сказать, на всех жаловался. Те, особенно жена, свекровь и дети хотели и даже требовали от него очень многого из золота, одежды, мебели и другой роскоши, сравнивая имеющееся у них дома с тем. Что что имели другие высокопоставленные люди, и каждый раз выразили свое недовольство по поводу более худшего у них положения с этим, чем у других. Обвиняя его в «слишком честности и правдивости».

— Сейчас стали везде брать взятку, даже в министерстве, но я не могу это делать. Это дело грязное, недостойное офицеру советской милиции. А от меня теперь стали требовать и на верхах тоже. Будто я теперь должен собирать у всех деньги, чтобы сидящим выше меня отдавать. Но я не могу это делать, пусть даже уволят. И пусть семья моя ворчит сколько угодно, все ровно, не дорожу я своей должностью, я дорожу людьми,  и самое ценное для меня на свете — это дружба. И теперь такого друга я себе нашел, ты же не оставишь меня в беде, если меня с моей должности уволят, поможешь, не так ли?

Отец только утвердительно и гордо кивнул ему головой. Через несколько дней пришел дядя Фейзулла и попросил отца пять тысяч рублей, которые срочно понадобились ему якобы для того, чтобы готовиться к свадьбе дочери и купить ей приданое. Отец услышав это побледнел, сказал ему, что это слишком большая сумма для него, а мог бы он дать только тысячу. Дядя Фейзулла казался обиженным, внимательно и упрекающе посмотрел отцу в глаза, сказав:

— А говорил, что поможешь мне в трудную минуту, а, где это, твоя дружба?

Отец промолчал на какое-то время, опустил глаза на пол, потом опять тихо заговорил:

— Фейзулла, пойми, что эту сумму у меня самого нет, то что я отдаю торговцам из базара, не только мои деньги, там большая часть от родственников и знакомых, что я занимаю у них временно, а потом когда срок приходит возвращаю. Если я им вовремя деньги не верну, то должен буду за задержку платить им проценты сам,  а это перевернет все мое дело вверх дном, я могу даже полностью обанкротиться.

Фейзулла, услышав это, встал:

— Хорошо, Айдын, тут и нашей дружбе конец, — и направился к двери, дойдя до нее, обернулся на пол-оборота назад и бросил отцу: — Не приходи только ко мне, если припрут тебя к стене, — и не попрощавшись, вышел из комнаты, а потом громко хлопнув входной дверью, стал быстро спускаться вниз, громко стуча своими каучуковыми подошвами по ступеням лестницы.

Его резкий, обиженный уход расстроил отца, он какое-то время казался даже растерянным, но потом все таки взял себя в руки и сказал сидящему ему напротив Гуламу:

— Гулам, сынок, ты сам все услышал, что сказал Фейзулла. В последнее время он столько рассказывал мне о том, что нуждается в деньгах, что сегодняшний разговор я уже ждал от него, но не думал, что он может попросить такую уж большую сумму. Теперь даже не знаю что делать, я предложил ему тысячу, но он на это не согласился, хотя тысячу рублей для нас тоже очень большие деньги, и могла это серьезный урон нам нанести, если пришлось бы ее из оборота изымать. Не говорю о пяти тысячах, это уже было бы катастрофой. Такие деньги отдавать, все ровно, что перестать заниматься процентщиной, потому что мы не сможем после этого удовлетворить торговцев, которые ежечасно нуждаются в деньгах, и они сами могут от нас в таком случае отказаться  или же найдут себе кого-нибудь другого, не мы же одни  занимаемся процентщиной.

Сказав это, Айдын задумался, вздохнул несколько раз глубоко и зажег одну папиросу. Затянувшись глубоко, поднял свой озабоченный взор к Гуламу:

— Подождем несколько дней, что из этого выйдет. Надо быть нам в эти  дни осторожными, потому что не знаю я, что может придти Фейзулле в голову? Неужели он предаст меня и наведет на нас милицию? Нет, не могу я в это поверить, ведь как давно мы с ним дружим, сколько вместе хлеб ели, сколько он гости у нас. И деньги я ему иногда сам тоже отдавал, по сто-двести рублей, когда он сам даже  не просил и думал будет этого достаточно. А сколько он кормился у нас, самые дорогие, дефицитные продукты и напитки я для него покупал. Неужели он может теперь переступить через это и передать меня в чьи-то руки?

После того дня когда Фейзулла ушел с обиженным видом, отец не мог найти себе место в доме — он был всерьез обеспокоен. Вначале хотел идти сам к Фейзулле домой, с надеждой объясняться, ног потом что-то передумал. И теперь не знал отец что же ему делать, остановить процентщины, переждать хоть какой-то момент или же продолжать дело как не в чем не бывало. Пока находился от ец в раздумьях, в один прекрасный вечер явился к нему сам дядя Фейзулла, и тоже как не в чем не бывало поздоровавшись с отцом и Гуламом, попросил  чашку чаю. Когда Гулам принес чай, то увидел отца с высокостоящим гостем, чуть ли не в обнимку сидящим. Дядя Фейзулла жаловался опять на свою судьбу на своих домашних:

— Тебе, что, Айдын, у тебя дома все тихо, спокойно, жена, дети тебя слышат, все как было у наших отцов и матерей. А мои, бишь, современные, им то это не нравится, то другое не нравится. Всегда все самое дорогое  из одежды им купи, и импортное, то есть из-за границы привезенное. А наше отечественное их не устраивает, в них только « чушки из районов» ходят. А импортное я где возьму, их же привозят только в ограниченных количествах. А так много у нас людей, имеющих большие должности, и все хотят такое получать, всем же не достанется. Потом эти сволочи, складчики, продают их часто тайком спекулянтом. А те продают за такую цену, что не купишь. Были бы времена Сталина, такого он допустил бы. Это все этот Брежнев распустил страну до этого. Сам раздал все должности своим родственникам да друзьям, а эти-то в республиках берут пример с него, а с кого же они будут пример брать. Вот я тоже беру пример всегда с моего начальника, хочешь не хочешь, берешь пример со своего руководителя.

В тот же день попросил дядя Фейзулла у отца дать ему хотя бы две тысячи рублей, и только в долг. Отец в этот раз не возразил даже как будто обрадовался потеплению их отношений и, быстро попросив начальника подождать, отлучился за деньгами в другую комнату. Дядя Фейзулла поблагодарил отца за то, что он его выручил, сказал, что он никогда в жизни, до самой могилы не забудет эту оказанную им услугу и сам его всегда выручит, в какой бы тяжелой ситуации отец не оказался. После этого посещения дядей Фейзуллой возобновились. Один раз сказал, что с свадьбой дочери пока не торопится, потому что ему нужно добыть еще недостающую сумму. Так же как и прежде продолжал дядя Фейзулла приходить к ним с некоторыми работниками низшего чина к ним. Застолья опять участились, очень часто пили за здоровье отца  и его семьи, дядя Фейзулла представлял отца Гулама как своим сослужившим как образцового семьянина, хорошего, честного советского труженика, и главное, очень надежного друга, который ради тебя готов был жертвовать всем на свете. Отец в эти минуты пытался его останавливать, говорил, что так много хвалы он еще не заслужил, и, что сам Фейзулла очень верный, надежный друг и он является для него надежной спиной.

Отец  не знал вначале что ответить, когда в один день прямо во время застолья Фейзулла попросил у него еще две тысячи рублей, когда они  оставались наедине. И зашедший в это время с чаем Гулам как бы еще больше затруднил положение отца.

— Ты не представляешь, Айдын, в каком я положении нахожусь, я не смог только половину приданого для дочери моей купить, а сколько у меня друзей, сколько врагов, что скажут люди, скажут Фейзулла, такой уважаемый в городе человек и не может дать приличное приданое для своей дочери. Тогда я должен буду сквозь земли провалиться, а ты, Айдын, согласен будешь на то, что твой друг был бы оплеван семьей своей и всеми теми, кто его знает.

— Фейзулла, я не могу дать тебе столько денег, и в прошлый раз из-за того, что снял с оборота сразу такую большую сумму, я терпел очень большие убытки. Если  это еще раз повторится, то у меня дело тут же остановится, мало того, я не смогу вернуть деньги людей, у кого я брал взаймы.

Дядя Фейзулла в этот раз тоже тихо встал, не попив даже свой чай, и потому что, уходя взглянул в глаза Гулама, многозначительно, со смесью иронии и жалости и жестокости:

_______

* Чушка — понятие, возникшее среди русскоязычных жителей города Баку для унизительного обозначе-

ния жителей провинций Азербайджана с целю их высмеять, так же и живущих в Баку людей с таким происхождением.

— Хм… Хорошо. Посмотрим, кому от этого хуже станет. Есть в городе люди, которые обрадовались бы этому безмерно, если я у них деньги попросил, были бы просто счастливы, что я, такой большой человек, прошу у них деньги в долг. А я, думашь, пойду к другим, не пойду, потому что я человек чести. Не одно застолье у самого министра не проходит без меня, я даже иногда ему отказываю, и к вам иду. Сколько еще в городе людей, имеющих большие деньги, были бы безмерно счастливы тому, если бы  я хоть один раз преступил бы порог их дома. Я этого не делаю, потому что я человек гордый. Вы должны   считать это за огромное счастье, что я открываю дверь вашего дома, и как друг открываю, не имея никаких задних мыслей, как это делали бы многие в нашем городе. Для меня дружба превыше всего и честь. Больше не приду я к вам, хоть даже умолять меня будете, а если что-нибудь да с вами случится, то сами себя спасайте, от меня не ждите помощи. Вы, остаток буржуазии, пьете кровь простых советских людей, то, чем вы занимаетесь, это есть прямой саботаж против советской экономики и советского правительства. Только ради нашей дружбы, в которую я так верил до сегодняшнего дня, я покрывал вашу преступную деятельность. Теперь уже не отвечаю не за что. Все, до свидания!

Громко хлопнув дверью, дядя Фейзулла покинул их квартиру.

Когда он пришел через неделю, отец уже приготовил  прошенную им сумму и еще тысячу сверху — три тысячи рублей. Айдын не дал ему даже рот открыть, попросил Гулама принести заранее приготовленную сумму из другой комнаты. А накануне состоялся между ним и Гуламом разговор о том, как быть с Фейзуллой и как быть им самим дальше.

— Отец, мне кажется, что дядя Фейзулла очень жадный человек. Ты недавно отдал ему уже две тысячи для приданого дочери, теперь не прошло месяца, просит он опять деньги. Сколько может это  продолжаться? Тем более он, мне кажется, что, даже не думает даже когда-нибудь их возвращать.

— Я понимаю твое беспокойство, Гулам, — ответил отец ему задумчиво и глубоко вздохнув. – Но ты понимаешь, сейчас шутить с ним тоже не стоило бы. Это я понял недавно, что он — человек опасный, может нам не стоило бы его так близко к себе подпустить. Но теперь уже поздно. Я думал, что мы с ним действительно подружились, и действительно, то, что он сколько ел хлеба в нашем доме, будет иметь для него какую-то ценность, а на деле оказалось, всему этому грош цена. Но если он уберет свою руку от нас, то на нас могут наехать все органы. А они могут нас обоих за решетку отправить, поэтому придется нам соглашаться на условия Фейзуллы, остаться без защиты было бы намного хуже, чем потерять еще три тысячи. Поэтому нужно отдать ему те пять тысяч, которые он просил в самом начале, как я вижу, пока он не получит от нас все эти пять тысяч, не успокоится. Но я поставлю ему условие, чтобы больше никогда не заводил разговор  о деньгах. А возвращать он конечно же их не будет, потому что и не в долг у нас берет, он считает, что заслужил эти деньги за то, что защитил нас за все это время.

Получив деньги в этот раз и даже больше того, что он просил, дядя Фейзулла был беспредельно счастлив, у него даже глаза прослезились:

— Айдын, как я тебе благодарен, один бог это только знает. Ты выручил друг меня, выручил. Теперь я могу наконец быть спокойным, могу смотреть в глаза своей семьи.

Потом он бросился обнять их обоих, отца и Гулама, потом как же в слезах ушел.

Отец оказался прав, дядя Фейзулла больше не заговорил на эту тему, их отношения  продолжались как не в чем не бывало, и каждый раз, особенным во время застолья  дядя Фейзулла произносил речи благодарности в честь отца. А потом он почему-то стал реже появляться у них, объясняя это тем, что работы у него стало много.

— В городе преступлений стало очень много, каждый день происходит ограбление, преступность растет на глазах. Опять эти новые руководители во всем виноваты. Во что страну превращают. Не хватает железной руки Сталина.

Количество ограблений в городе действительно стали расти, даже по соседству было совершенно несколько ограблений. Это не могло не беспокоить отца Гулама тоже. Вообще-то этот участок города, который был пристроен к нему, вначале как «самостройка», которой власти вначале яро сопротивлялись, а потом все-таки вынуждены официально признать ее как поселок, где преимущественно жили жители близлежащего к Баку местностей, население которых традиционно назвали себя «горцами», куда переселилась и семья Гулама. Это были люди с крутыми, жесткими нравами и более религиозные, чем жители остальной части Азербайджана. Разбирательства на бытовом уровне, нередко заканчивающиеся драками или даже ножовщиной были типичным явлением в жизни этого поселка. Жители этого поселка, несмотря на близость к городу, жили как бы своими внутренними законами, чем-то близкие к нормам поведения в заключении, только с присутствием религиозных догматов. Они не выполняли сами никакие мусульманские религиозные обряды, но говорили о них все время. То есть самой религии не было, но люди продолжали находиться под ее воздействием. Но при этом, как неудивительно,  это не мешало им собраться и курить чуть ли всей общиной анашу или играть  за деньги в карты, что было строго запрещено Кораном. Несмотря на то, что вокруг жизнь развивалась по новым меркам, это не мешало «горцам» придерживаться тех же громогласных религиозных канонов, особенно по части семьи и чести, по обязанностям мужчины и женщины. Но эти люди не то, что были против советского строя, исповедующий атеизм и пропагандирующий повсюду высказывание Маркса о религии «Религия-опиум для народа», а наоборот принимали его и даже считали его самым лучшим из всех существовавших, существующих и возможных строев. Национальная политика советов, к которой всегда очень большое значение придавали строители социализма, была очень осторожно по отношению к культуре и религиозных убеждений нерусских народов Советского Союза. Хотя с одной стороны советская власть старалась искоренить все различия, религиозные и культурные между народами страны, или же между малыми народами и русским народом, но с другой стороны не вела особую политику против самобытности народов, скорее полагая, что народы сами поймут бесполезность многих предрассудков, в том числе религиозных и моральных и сами откажутся от них постепенно, и это не будет мешать тому, что из всех этих разных групп народов образовался один единый народ — советский, социалистический. И как неудивительно вначале местные власти советов, боровшиеся против религии и морали, потом стали это постепенно даже использовать, как бы на своем же языке объяснять народу то, что он сделал или должен делать. Это особенно, на местах, привело к удивительному и стойкому сплаву старого и нового. То есть, понимая, что невозможно изменить сложившиеся стереотипы в мировоззрении у людей, и невозможность быстрого внедрения новых, советских правил. Если прежде при следствиях, которые велись органами, в основном руководствовались принципами разрушения всего старого и построения тотально нового, позже, как бы вначале с целю облегчить взаимопонимание между советским государством и народом или народами разными, стало  использоваться моральные нормы местного у самих людей, какие у них в течение веков оставались неизмененными. Тут задача могла быть  облегчением работы органов для проведения исследований, еще лучшим взаимопониманием между человеком, совершившим преступление и властями, вынужденными наказывать его. Долгие годы от начала  установления советского строя, считалось, что преступные элементы, считающиеся тоже остатком прошлого, лучше уничтожить, чтобы они не мешали строительству нового государства, потому что из этих людей невозможно воспитать нового человека. Потом, видимо, установка, на верхах была изменена, особенно после смерти Сталина, когда была предпринята внести «гуманные принципы» и в управление советскими людьми.  То, прежде запрещалось или подвергалось попытке коренного искоренения, будь то религиозные взгляды и мироощущение или же моральные устои, теперь стало заметно поощряться. За эти годы была частично создана и другая — советская мораль. Особенно с шестидесятых годов начали использовать в процессе как воспитания «нового человека», как в управлении людьми, так и в работе с людьми, которым надлежало быть уголовно наказанными, принципы этих обеих моралей- религиозно-национальной и новой, советской. А где оставался тогда закон? А закон был принят когда-то, и поскольку многое когда-то принятое считалось сделанное по нормам ленинским, в какой-то период и еще сталинским, считалось, что их нельзя вообще подвергать к критике и изменению, то есть закон, считавшийся когда-то новым, начал сам постепенно превращаться в догму. То есть, особенно начиная с шестидесятых годов, постепенно начало образовываться некий раствор из этих законов, становившимися все больше догматами, созданной за годы строительства социализма новой общественной морали и наконец религиозно-национальными воззрениями. Это особенно ярко начало себя показывать на местах, в других республиках. Допустим, исследователь, расспрашивающий свершившее с точки зрения существующего законодательства преступление, сам если являлся узбеком, кроме самого закона и советской морали, еще пользовался теми мусульманскими предписаниями, считающими преступление еще и душевным грехом. Вначале это использовалось ради облегчения работы и лучшего объяснения человеку тяжесть совершенного им, с надеждой, наверно, на то, что может он так хотя бы «по–старому» будет раскаиваться, а в результате общество все ровно выиграет, получив человека с измененным сознанием, из которого будет легче делать человека коммунистического, если даже не из его, то из его детей. То есть советская законность шла тут на определенную сделку с религией, которой он был вообще-то против, а почему бы это тоже не использовать, если оно могло бы  тоже идти на пользу новому строю. Это немного удивляет, конечно, всех тех, кто хорошо знаком с непримиримой борьбой  большевиков против всего религиозного, которые они взялись сразу же уничтожить. Но через несколько лет после долгой, тяжелой борьбы, коммунисты, наверное, поняли, что невозможно победить религию таким путем — путем истребления духовенства и их сторонников и голой пропагандой — ведь это вещь не материальная, она жила в душах и людей, и еще передавалась через гены, как мироощущение. Тогда, поняв бесполезности борьбы против ветреных мельниц, советы решили сотрудничать с религией. Ведь все ровно годами советская действительность должна была больше  внедряться в сознание людей, а все религиозное постепенно изживаться.

А до этого времени почему бы не сотрудничать? И еще к тому же мораль новая была уже создана, которая должна была параллельно с религиозной использоваться. И все ради укрепления нового государства, все ради того, чтобы сделать путь к коммунизму еще более верным.

То же самое стало происходить и в Азербайджане в эти годы, как и во всем Советском Союзе. Исследователи начали активно использовать вместе с самим законом и новой моралью, еще и старую, религиозную. Использовать мораль при исследовании и наказании преступлений вряд ли было открыто коммунистами, этим пользовались, наверное, испокон веков все общества мира и прежде чем как наказывать, призывали людей к морали. То есть советы тут не открыли новое, они скорее всего отступили или же вернулись к отвергнутому, считая, что это могло бы теперь использовано ими в оздоровлении общества.

Так и можно увидеть деятельность правоохранительных органов Азербайджана, в первые годы советского строя которые строго придерживались только новых — советских правил и указаний сверху, то есть из столицы страны советов — Москвы. По мере образования новой морали, они начали использовать ее в своей работе для достижения большего эффекта как в раскрытии преступлений, так и в стараниях перевоспитывать согрешивших, теперь уже с точки зрения этой морали. Тут, наверное, как и в самом начале, так и немного погодя, когда образовалась новая мораль, работе этих органов сильно мешали религиозные взгляды и стереотипы людей, против чего юная советская власть вела повсеместно войну и пыталась как бы на своей работе отбросить ее. Некоторые говорят, что во время  войны, названной при советах как Великой Отечественной, большевикам пришло на ум использовать также эти прежде ненавистные им, как они считали, предрассудки, будь они религиозные или житейские, чтобы добиться того, чтобы объединить все народы страны против общего врага. Тут была задача очень важная и большевики решили использовать все средства, даже прежде отвергаемые, чтобы победить на этой войне. Но после победы невозможно было так давить на религию, как прежде, хотя атеизм пропагандировался по-прежнему яростно. Но теперь решили, что можно использовать религию для более глубокого убеждения людей, тем более все религии тоже осуждают содеянное со злым намерением. Так и вошли элементы религии вместе с элементами новой социалистической морали в процедуру исследования и наказания преступлений. Она, эта смесь, особенно удачной оказалась в национальных краях, где несмотря на, можно сказать, за очень маленьким только исключением, полную поддержку ими нового строя и новых порядков, люди не смогли  отойти от религиозности. Теперь милиция, стараясь навести порядок, использовала все эти вышеназванные три элемента, чтобы давить на людей, с целю смирить их. Теми же самыми методами пользовались прокуратура и другие органы, чтобы работать более эффективно и иметь большего и быстрого воздействия на людей. То есть человек, совершивший преступление, теперь должен был отвечать не только перед советскими уголовными законами, от которых в душе он мог бы еще отмахнуться, но он становился придавленным еще и новой моралью и религиозными воззрениями этого народа, так и его моральными принципами. Это давало возможность в отличие от недавнего метода, придавить человека строгостью и беспощадностью закона, окружить теперь его со всех сторон. Теперь человек не мог бы отвернуться и лил опровергать в душе свое преступление, поскольку даже в душе у него для этого не оставалось места, и она теперь становилась доступной контролю государства. Такое положение вещей должно было ускорить преобразование жителей страны в нового — советского человека, если и в душе он не мог отвернуться от законов нового государства.

Таким образом появилась в годы советской власти новая форма ведения следствия для раскрытия преступлений. Постепенно такая форма ведения дел властями стала распространяться как и на наведение порядка милицией, так и все правоохранительные органы, и еще суд. Казалось бы что тут плохого, если применяется нечто, облегчающее наведение порядка в стране, ведение следствий и суда и дает более быстрое достижение цели. Особенно, как это говорилось выше, национальные республики, стали эту смесь применять более успешно и охотно, от которых все время требовала хорошую пропаганду, послушных людей и порядок  столица. А тут, скорее всего и взяла свою жизнь. Вначале, безусловно, эта комбинация из разных методов, взглядов и стереотипов, старых и новых, дала определенные успехи в работе правоохранительных органов. То есть следствие стало идти везде успешнее и быстрее, и еще, самое главное, результативнее. Постепенно советские правоохранительные органы добились того, что не оставались действительно нераскрытых преступлений. То есть работать стало даже в этой сфере легче, а поскольку правительское советское еще к тому же было заинтересовано в искоренении преступности и как можно быстрого воспитания нового человека, работа органов поощрялось, и работать в них становилась престижнее.  Так было при Сталине. При Хрущеве произошло расслабление и в этой системе, якобы смягчив ее еще немножко. С приходом Брежнева вроде был взят опять курс к ужесточению управления обществом, но здесь параллельно стали себя показывать и другие тенденции. Одно из них заключалось в том, что несмотря на всяческую борьбу советов защитить население «от губительного влияния Запада», начиная с шестидесятых годов люди стали все больше и больше подвергаться такому воздействию. Поскольку больше это происходило именно с детьми высокостоящих людей, так это проникновение «буржуазных идей и ценностей» оказалось теперь уже властям не под силу, тем более они сами стали тяготеть к европейской моде, что повлекло за собой и роскошную жизнь. Такое расслабление, то есть то, что сами правители стали уже заинтересованными в «хорошей жизни» с западными новинками, дало возможность еще тем подавленным, но не уничтоженным бывшим «буржуазным элементам» , еще раз поднять голову. Эти элементы, исподтишка, хоть и с большой опаской, делали свое дело всегда, но все это было еле заметно или почти незаметно прежде. А в период тех изменений, о которых мы говорили выше, как бы услуги тех людей или буржуазных элементов, также людей, сумевших сохранить частично, если даже не на деле, то в душе старые традиции семьи или просто люди, стремившиеся к тому, что как-то воспользоваться новой ситуацией и улучшить свои жизненные условия, стали востребованными у «больших людей». То есть большие люди сами теперь додумались до того, воспользоваться властью, имеющейся у них в руках и добиться материального благополучия. Поскольку очень многое было под запретом, тем более для этих же самих «больших людей», им нужны были люди, которые могли бы под их опекой «делать деньги», на основе использования народного добра, находящегося под их контролем.

А под полным контролем директоров заводов и министерств, которым они подчинялись, находилось в то время уже все: все материальные ценности,  товары и сырья, предназначенные для  советского хозяйства. А рабочая контроль на предприятиях хоть и оставалась, но являлась теперь больше формальной властью над производством, нежели реальной, которая все больше собиралась в руках руководителей, контролируемыми министер-ствами.

Это скорее всего связано как с самой жизнью, так с самой натурой человека, когда в любом порядке рано или поздно начинаются появляться трещины и любовь и стремление человека к материальному начинает о себе говорить. Так и случилось, наверное, и с советской тогда системой. Она начала давать трещину еще при Хрущеве, которая усугубилась с приходом к власти Брежнева. Но тут не следует забывать, что и время сыграла свою роль, когда в мире капиталистическом, западном, стали успешно строить свое общество. Чтобы избежать  того, что было предсказано Марксом и введено в дело Лениным, а потом Сталиным, капиталисты Запада вынуждены были идти на многие и основательные уступки рабочему классу своих стран. Они же, хорошо изучив все стимулы рабочего и социалистического движений, смогли их позже сломать, создав необходимые условия для существования рабочего человека. То есть, определив, что же движет человеком, при этом основываясь на тенденцию о большей склонности человека к природному, капиталисты Запада смогли путем удовлетворения минимальных потребностей человека, добиться значительного спада вышеназванных движений, так и снижения интереса к ним со стороны населения мира и уменьшения популярности коммунистических идей. Все это показало ограниченность теорий и высказываний Маркса об обществе, государстве и человека. Марксизм являлся вообще-то критическим синтезом накопленного европейской историей, что сам Маркс, ввиду ограниченности своего времени считал «мировым» и «общечеловеческим». Ленин, позже чувствуя, что все-таки нет таких законов, которые были бы одинаковы для любых стран и народов, пытался приспособить теорию Маркса к российской действительности, а к концу своей жизни еще больше отошел от марксизма, даже в какой-то мере од идеи построения коммунистического общества вообще, считая, что если даже, как это было сделано им самим в России, можно было бы установить ту желаемую диктатуру и контроль пролетариата над обществом, то невозможно будет отказаться от капиталистического метода производства, и не сейчас, не потом. Это то, к чему пришел Ленин к концу своей жизни, перед началом своей болезни, как утверждает Георгий Вернадский-русский историк-иммигрант, и после нескольких лет существования коммунистической власти в России. Опять как это утверждает Г. Вернадский, Ленин был уже согласен дальше внедрять в новое общество элементы мелкобуржуазного метода производства. Этим и не чем иным именно можно понять внедренным им к концу жизни «новую экономическую политику» в стране. Это являлась еще одной поправкой им к марксизму после его «империалистической» поправки к учению Маркса о капитализме, что не было предвидено самим Марксом, еще о возможности победы коммунистической революции в «отдельно взятой стране». То есть к концу жизни пришел Ленин к тому, что такую коммунистическую революцию если даже можно совершить, но невозможно создать такое общество, которое полностью отвергло бы буржуазные или хотя бы мелкобуржуазные методы производства. Результатом этого прозрения стали несколько его последние труды о возможности коопераций и артелей. Но тяжелая болезнь и смерть, последовавшая вскоре после нее, лишили Ленина возможности более четко сформулировать свои новые убеждения. А Сталин, хоть и был фанатичным ленинистом, пытался воплощать в жизнь классический марксизм-ленинизм, игнорируя выводами Ленина последних лет, считая, наверное, его значительный отход от собственных же принципов результатом подрыва его здоровья, приведшей к тяжелому заболеванию. То что, Сталин, строя новое общество по классическим принципам, добился отстранения Троцкого от партии большевиков и даже его убийства за границей, могло бы еще раз показать серьезность расхождения взглядов позднего Ленина со многими лидерами коммунистов. Ведь вопреки распространенному мнению о разладе Ленина с Троцким, именно тот стал самым близким соратником Ленина к концу жизни вождя, и наверное, больше принимал его последние воззрения, чем многие другие коммунисты. То, что при отстранении от партии внутрипартийная оппозиция Троцкого была названа «мелкобуржуазным уклоном» могло бы навести еще раз на мысль его близости к позднему Ленину. Если Маркс и Энгельс были теоретиками, а Ленин теоретиком-реформатором, то Сталин был практиком, пытавшимся воплотить в жизнь идеи и опыт классиков марксизма-ленинизма в жизнь. И он попытался построить страну и общество, о котором мечтали тысячелетиями люди, живущие на Земле или все народы мира — то есть справедливое общество. Имя Сталина действительно заслуживает того, чтобы быть рядом с классиками марксизма-ленинизма, как это было при его жизни. Да он был диктатором, а кем он мог бы быть, если сама форма новой власти над новым обществом называлась пролетарской диктатурой. Да часто он был жесток, но этого требовало время и та цель, которая стояла перед ним. Но считать Сталина кровожадным и больным диктатором, помешанным на неограниченности своей власти — скорее всего миф, а не реальность. Ведь как он поступал  с народами, желающими перейти в сторону Германии во время войны, как поволжскими немцами и крымскими татарами, так и чеченцами и ингушами, еще раз показывает это. Ведь он мог бы истребить эти народы, но не сделал этого, а их просто выслал, чтобы они не могли помочь врагу, или он не мог бы выиграть войну. Все советское социалистическое производство, как индустрия, так и сельское хозяйство было построено тоже им. Именно Сталин, сам являясь представителем одного из национальных меньшинств имперской России, понимая тем их проблемы больше чем кто-либо, сделал очень многое для культурного и экономического развития народов России, а позже Советского Союза. Именно при его власти был образован, несмотря на все этнические, культурные и языковые различия, единый советский народ. Опять, если говорить о недостатках советского строя, так и его экономики, нужно было бы вернуться еще раз к взглядам классиков пролетарской идеи. Маркс, хоть и признавал биологическое начало в человеке, но считал это чуть не пережитком прошлого и чем-то вроде того, на чем даже не следовало бы заострять внимание, и это по нему не могло бы играть какую-либо роль в жизни людей. То есть по Марксу человек — это только совокупность социальных отношений, абсолютное социальное существо. Отношение его к миру такое, что в мире есть только один порядок — от примитивного к сложному. Человечество, авангардом которого является Европа и его заокеанское продолжение-Америка, имеет также свой строгий путь, и все народы должны пройти через одни те же политическо — экономические формации, сложившиеся в результате исторического развития. Есть развитые народы, это европейские и американские народы, иными словами христианские народы, есть нехристианские — отсталые народы и дикари, которые пойдут или уже идут по стопам евро-американцев. И если они не станут даже все христианами — в этом даже нет необходимости, то все ровно они пройдут аналогичные формации, то есть обязаны это сделать. Если глубже  задуматься, то нетрудно понять, что все эти взгляды сложились под воздействием идей и мыслей ученых того времени, в котором жил Маркс. Но Маркс, кажется, так и понял, что эти взгляды в большинстве своем имели христианский оттенок и были направлены на распространение христианства на земле. Стоит ли осуждать за односторонность философа Гегеля, одним из вдохновителей и учителей Маркса, чьи воззрения составили одним из краеугольных камней марксизма, который являлся еще христианским теологом? Гегель искренне, из своей эгоцентричной позиции настоящего христианина верил в то, что все культурные ценности могли бы быть созданы, как оно и есть, только христианскими народами. Стоит ли говорить о ценностях других народов, если они не христиане, то соответственно они не могли бы создавать какие-либо ценности. Что касается народов — ортодоксальных христиан Восточной Европы, то они тоже пока еще по Гегелю не сделали свой вклад в развитие мирового Разума(?). Но на них может быть еще можно надеяться — они же хотя бы христиане, хотя и  ортодоксы- что они свой вклад в этот же «мировой Разум» сделают когда-нибудь. А другие — что о них говорить, они же дикари, раз не христиане — должны освоить продукт деятельности западноевропейских народов как дар божий. А им, чтобы их же спасти нужно привить западную культуру, хорошо было бы если они еще приняли бы христианство, то есть стали бы на людей похожими, а то непонятно, вообще во что они верят. Так можно, правда в утрированной форме, понять взгляды и убеждения Гегеля, касательно других, незападноевропейских и нехристианских народов мира. Такое положение вещей, такое отношение к неевропейским народам можно увидеть во всех сферах общественных, гуманитарных и политических наук Европы того времени. В такой же форме взгляды Гегеля на мир и народы были неоспоримо приняты Марксом, который просто позже сменил идею победы христианства во всем мире на идею мировой революции. Интересно, мог бы человек считать себя изобретателем «закономерности общественного развития», который ничего не знал, скажем, об истории и культуре Индии и Китая, и даже, естественно не мог думать, желая применять свою теорию ко всему миру, хоть что-то учитывать из этих культур. Это была ошибкой не только Маркса, также всех мыслителей и ученых Запада, и даже сегодня в европейском мировоззрении мало что изменилось. Ленин, будучи восточным человеком по отношению к Марксу, продолжая его путь, все-таки понял необходимость учесть отличия русской культуры и русского общества от европейских, что в конце привело к выдвиганию им идеи  о возможности свершения революции «в отдельно взятой стране», и как мы говорили выше к концу своей жизни, многое пробовав от марксизма, он фактически отвергся от него, считая идеи Маркса, даже в измененной им самим форме, неприемлемыми к жизни, вводя «новую экономическую политику». Сталин же все построил полагаясь на Ленина, вплоть его идей о социалистических соревнованиях, трудовой дисциплине и  поощрении рабочих за добросовестный труд, за исключением его последних предсмертных воззрений. Именно эти принципы составили основы нового социалистического хозяйства и как стали потом говорить, «социалистической», то есть «народной собственности». Сталин, казалось бы интуитивно понимал природу лучше, и, наверное, саму жизнь тоже, поэтому он считал, что только железный порядок мог бы обеспечить воплощение в жизнь коммунистических идеалов, что отнюдь не противоречило идее классиков марксизма о необходимости создания диктатуры пролетариата.

То что классики марксизма-ленинизма мало знали о природе человека или недооценивали эту сторону человеческого существа, дало позже о себе знать. Ведь у Маркса, как у Ленина все рассчитано на сознание человека-пролетария, который отличается от других классов общества тем, что он революционен и имеет революционное сознание, что у него в ходе борьбы за мировую коммунистическую революцию будет еще больше расти. А будучи хозяином самому себе он будет оберегать народное добро, потому что, в отличие от класса буржуазии, он не жаден и не стремится обогатиться. То есть последние, когда станут первыми, не будут себя вести подобно капиталистам и другим природным хищникам человечества, которые после победы мировой революции будут постепенно исчезать, а пролетарий- поскольку по качеству он совершенно отличный от буржуазии, имея руль контроля над обществом, будет думать только о том, что поскорее бы построить коммунизм, поскольку это в его же интересах, а других интересов у него нет и не могло бы быть, потому что это самый обездоленный и по числу самый огромный, еще и сознательный слой человечества. Вот так примерно, но опять в утрированной форме, выглядят идеи мировой революции, авторы которой к тому же так твердо были уверены в непорочности (кажется, здесь марксисты были близки к тому, чтобы учитывать природу человека, только в примере капиталистов и пролетариата) рабочих. Выглядят они немножко наивными и не очень-то убедительными, если рассматривать эти идеи с позиции сегодняшнего дня. И тут мы еще раз видим связь между идеями коммунизма и христианства (изречения Христа «И последние станут первыми», «Кто  не со мной, тот против меня», «Кто не работает, тот не есть»). И это, наверное, неудивительно. В Европе есть все еще люди, которые считают, что идеи коммунизма появились под воздействием раннего христианства, то есть первоначальной, настоящей, более чистой и справедливой религии Христа, что было позже испорчено церквями и религиозными деятелями.

Поскольку все ученые Европы времен Маркса были христианами, они высказывались с этноцентрической позиции, признающей только христиан-ство, что казалось им же естественным,  ведь что могло быть правдивее и вернее того, что было завещано самим Христом? И действительно вся культура, искусство, наука и политика средневековой и более поздней Европы есть результат реализации или материализации христианской духовности. Благодаря новому религиозному одухотворению и прожив несколько столетий как малокультурные народы, варварские народы Европы создали на руинах греческо-римской культуры новую, действительно великую культуру. А что тут плохого? Правильно было бы видеть в появлении такой культуры только нечто позитивнее, что оказало действительно большое влияние на все народы мира, на их культуры. Но позже, особенно после средневековья деятели европейской культуры почему-то стали забывать о том, что эта культура христианская, принципы этой религии стоят на  основе этой культуры, что даже европейские науки, особенно гуманитарные, общественные и политические, пронизаны идеями этой религии. По-другому, наверное, и не могло бы быть. Проблема только в том, что эту христианскую сущность европейского мировоззрения стали как бы забывать, стали еще забывать то, что в мире кроме христианской существует еще множество других религий и культур, и нельзя христианскую культуру называть «мировой», игнорируя тысячелетними и более молодыми культурами мира, потому что она всего лишь одна из культур мира, наряду со многими. От этой, христианской, эгоцентрической позиции не смог избавиться, естественно, и Маркс. Хоть он был сам по происхождению евреем, по свидетельству некоторых, принявший позже католичество.

То незнание или игнорирование природой человека и убежденность в том, что человек, вернее бедные люди, будут делать всегда только хорошее, поскольку плохими были только богатые, как бы наивно не казалось, имело действительно место не только в идеологии, но и в руководстве хозяйством страны. И человек, прежний бедняк, начинал иногда замышлять о хорошей жизни, которую он видел прежде у богатых, теперь имея определенную власть. И были кражи и взятки, но и вера в то, что придет ожидаемая тысячелетиями пора, то есть коммунизм. Пока был Сталин, кражи и взяточничества было не так много, потому что, хоть даже и под страхом, люди не делали этого или делали мало при нем. При Хрущеве, с начатым отступлением фактически от жесткого правления, подобные события участились. А при Брежневе кража народного добра, то есть общих материальных ценностей, и взяточничество стали чуть ли не нормой. При Брежневе поскольку должности получали люди близкие к властям, чиновники стали рваться к ним только в корыстных  целях. Общество, сплоченное после войны и приобретавшее много новых положительных качеств, особенно к началу шестидесятых годов, стало при Брежневе явно деградировать. Цели для счастливого будущего стало инструментом манипулирования народом в руках властей, больше стремившимся теперь к собственному материальному благополучию, нежели заботившимся о светлом будущем страны.

 

После того как дядя Фейзулла получил три тысячи рублей от отца на расходы для приданого своей дочери, он стал появляться у них опять чаще. Они опять с отцом часто выпивали, и он теперь даже оставался у них иногда до поздней ночи, и только потом уходил к себе домой. Отец тоже успокоился, мог  дышать более спокойно, и радовался еще тому, что его отношения не испортились с Фейзуллой. Но, когда Фейзулла, где-то через два месяца после полученного им пособия на приданое дочери, попросил отца еще раз деньги, в этот раз две тысячи на то, чтобы купить автомобиль сыну, отец ему возразил. После этого дядя Фейзулла покинул опять их дом, но спокойно, ничего не сказав в этот раз. Фейзулла вернулся через несколько дней, якобы только видеться с отцом, и Гулам услышал за дверью нервный, напряженный разговор, когда он возвращался из базара, осведомившись о том, кто из торговцев и когда собирается вернуть деньги, кто будет держать их дольше. За дверью уже почти кричали, когда Гулам подойдя к ней, хотел открыть ее, чтобы узнать что же за нею происходило. Но чуть прислушавшись, все же не осмелился на это, потому что как ему показалось, разговор принял чуть ли не оскорбительный тон теперь, и вряд ли было теперь желательно его появление в комнате. Он дверь не открыл, но а решил прислушиваться дальше тому, о чем там говорилось.

— Сколько торговцев на базаре берут у тебя деньги под проценты и как их зовут, мне нужны их имена? – спросил Фейзулла громко и с очень раздражительным, нетерпеливым голосом.

Отец немножко промолчав:

— Фейзулла, если я знал бы, что ты в один день с такими намерениями в мой дом придешь, чтобы напугать меня и власть мне  свою показать, то я не пустил бы тебя и на порог своего дома!- разгневанно ответил отец.

— Это от меня не зависит, о преступной деятельности твоей и сына твоего узнали на самых верхах. Я тут не могу даже тебе помочь. До сих пор я прикрывал тебя ради нашей дружбы, но теперь уже не могу. И только ради нашей дружбы пришел к тебе сам, а не вызвал в управление, чтобы спросить тебя кое о чем, что мне поручено.

— Ни на какие твои вопросы я отвечать не буду, — отец был резок.

— Смотри, чтобы потом не пожалел, — сказал Фейзулла и, кажется, встал, чтобы выйти из комнаты.

Встретив в коридоре Гулама, успевшего отскочить от двери, пока офицер милиции не вышел из нее, Фейзулла посмотрел на него косо:

— Это ты, герой? — спросил его чужим, высокомерным и, главное, чуть ли не официальным тоном. – Может, ты надоумишь своего отца, а то придется вам не очень-то сладко, как элементам антисоветским.

Сказав это, Фейзулла самодовольно удалился, не попрощавшись с ним, и громко, как всегда, хлопнул дверью.

Зайдя в комнату, Гулам нашел отца в большом отчаянии. Он был, то ли от гнева, то ли от глубокого сожаления и осознания чего-то важного в глубине своей души, весь красный: он сидел на стуле, державшись кончиками пальцев за ладони и уставившись на одну точку где-то на стене.

— Это я во всем виноват, -сказал он, увидев, вернее почувствовав, поскольку не смотрел в его сторону, а продолжал вглядываться в ту единственную точку на стене, вхождение сына в комнату. — Я забыл наставления своего отца, деда, и отошел от них. Вот теперь мы получаем за это. Тебя я тоже погубил, — у отца слезились глаза. — Отец мне говорил, что никогда не забывай о боге, молись, чтобы он тебя, в первую очередь прощал, так как дело которое я тебе оставляю, грешное, не угодное богу. Но если будешь ему молиться, то он не накажет тебя или хотя бы не накажет сурово. Но я не молился, забыл о Коране, о намазе, об орудже и выпивал еще, да без меры, что большой грех перед богом -вот теперь нам наказание. Твоей вины нет, я же не учил тебя быть религиозным, праведным. Я передал тебе только навыки для нашего ремесла, а этого было очень мало для благополучия и счастья.

В тот день они обошли с отцом всех торговцев и собрали у них вновь свои деньги, насколько это было возможно, объявив, что процентщина отменяется. А при этом довольно большая сумма их денег осталась у торговцев, что была уже вложена ими в товар. Те хоть и были сильно обескуражены таким неожиданным заявлением и попросили объяснить им причину столь резкого поворота в делах, но обещали, после того как отец преподнес свое решение как вынужденное из-за невыгодности дела, вернуть деньги тут же с процентами, как поступит им на руки выручка от продажи товаров. Деньги, которые они получили от торговцев, являлись в основном выручкой от торговли, мелкими деньгами. В другое время, чтобы все это сильно не бросалось в глаза, отец просил их принести ему деньги, вначале поменяв их на более крупные, но сегодня времени для этого не было. А когда они ушли от торговцев, деньги полученные от них составили две больших бумажных торб. Когда они вернулись обратно домой, отец сказал Гуламу, что деньги нужно отвести к родственникам в деревню и спрятать. Ближе к вечеру, погрузив в «Победу» эти два мешка, вместе с сумкой, в которую они собрали имеющиеся в доме деньги и драгоценности, да все ценное, уехали в деревню. Дядя Гурбан, дядя отца, услышав просьбу о спрятаньи денег в его доме, испугался, очень долго колебался, видно было, что человек этого явно не хочет, боится, но не может отказать напрямую, а ищет повод для этого.

— Ты знаешь, Айдын, теперь время какое, это правительство ты тоже знаешь. Они никого не пощадят, даже родного брата. Не дай бог найдут эти деньги завтра у меня, не смогу я доказать, что они не мои. Погорю я на этом, сам знаешь. Может быть…

— Дядя Гурбан, я сам никогда не хотел бы и не хочу, что из-за меня  у кого-то болела голова, тем более такого спокойного, праведного, доброго человека, как ты. Никто за этими деньгами не придет к тебе в дом, а придут они ко мне. А если придет кто и найдет эти деньги, то скажи, что они мои, я их принес тебе и попросил тебя спрятать их. Так и скажешь, если, не дай бог, такое произойдет. А так  я не думаю, сейчас они будут только меня, мой дом обыскать.

— Айдын, но ты сам знаешь, ведь они тоже не дураки. Они могут догадаться, что ты спрятал свои деньги, заработанные нечестным путем у своих же родственников Они знают откуда ты сам родом, что на этой деревне у тебя полно родственников, почти пол деревни твоя родня…

— А вот именно, — перебил его отец спокойно, но решительно. — Они же не могут знать у кого я из этих родственников спрятал деньги. А обыскать пол деревни тоже не будут.

Дядя Гурбан с большей неуверенностью предложил им свой подвал, в который не было даже входа с улицы, и трудно было догадаться, что дом его вообще имеет таквого, если еще учесть и то, что он был вырыт в глубину от уровня земли, на которой стоял фундамент дома. Вход в подвал был только изнутри дома, на полу; нужно было поднять его четырехугольную вырезку, чтобы потом спуститься вниз. Внизу дядя Гурбан, идущий впереди, за которым и спустились в подвал Гулам с отцом, зажег свет и показал им один угол, заявленный коврами и паласами. Отец уже знал, кажется, что нужно было делать дальше, и завернув обе торбы в один из старых, порванных паласов, положил его, кажущегося теперь дольше прежнего, но якобы только сложенного в несколько раз, рядом с другими.

Когда они вышли на свет вновь из подвала, отец прощался с дядей Гурбаном, сказав:

— Ничего не бойся, дядя Гурбан, — да беспокоиться тебе вообще нечего. Никто в дом твой за моими деньгами не придет.

Дядя Гурбан выглядел не очень-то веселым и недовольным происходящим, и спросил отца, когда слабо, малодушно пожал ему руку:

— А когда придешь за ними, Айдын, надеюсь, затянется это не надолго?

— Ах, дядя Гурбан, не горюй. Не пройдет и неделю, как я приду за ними вновь.

— А ты так и мне не объяснил толком, что же с тобой случилось, кто тебя теребит.

— Потом, потом все расскажу, сейчас времени совсем мало. Мы должны уехать.

— Но ты даже не сказал мне  сколько там денег? — сказал вновь с обеспокоенным выражением лица дядя отца Гулама.

—  Ладно, дядя Гурбан. Я тебе доверяю, я знаю, что ты даже уголком своего глаза не посмотришь на чужое добро, даже найдешь чужое золото, все ровно не присвоишь его, потому что это богом не дозволенное, чужое. — Сделав маленькую паузу и, вытирав, прослезившиеся глаза, отец добавил:

— Там в обоих торбах, скажу я, чтобы не беспокоился, около двадцати четырех тысяч рублей, двадцать три тысячи семьсот с чем-то. Там в основном мелкие деньги, поэтому кажутся торбы такие вздутые.

Все ровно, кажется, сумма, названная отцом, оказалась довольно внушительной для его дяди.

-И все это деньги, в обеих торбах?

-Да, только деньги, я же сказал уже, что кроме денег там ничего нет и мелкие купюры только…

— Я то — думал, может, еще какие-то ценные вещи тут из золота и прочего.

— Да кто, дядя, золото в торбах носит, еще к тому же бумажных? — посмотрел отец на него слегка упрекающе.

Дядя Гурбан казался вновь озабоченным:

— Ради памяти отца твоего, забери их отсюда как можно быстрее, ведь сумма-то большая какая, о таком количестве денег я даже не слышал.

Отец Гулама со всеми и даже с близкими родственниками держался всегда такой тактики, чтобы не казаться им человеком богатым. Это нужно было во-первых из-за того, что не сглазили его и семейное дело, которое он собирался оставить Гуламу. Во-вторых среди родственников и жителей родной деревни были люди, которые завистливо отнеслись бы к тому, что он, их сородич, имеет такое количество денег или настолько богат. В-третьих и среди родственников и жителей деревни могли бы оказаться люди, которые легко это донесли бы властям, что было особенно нежелательно. Вообще-то использовать людей как доносчиков, был также очень распространенным методом советской милиции всех времен. А к этому добавлялась еще вездесущая сеть тайных агентов милиции. Но люди из окружения всегда догадывались о том, кто работал на милицию тайно, настолько те не пытались маскироваться. Скажем соседи или родственники, также товарищи по работе догадывались по изменившемуся поведению человека, роста его материального благополучия и самоуверенности. В тайные агенты шли люди из-за разных мотиваций, одни из-за слишком бедности, другие  из-за слишком духовной и физической слабости. Еще были среди них люди, которые становились тайными агентами из-за озлобленности по своим личным мотивам на каких-то людей, которыми они были когда-то обижены, мечтали всю жизнь им отомстить, но могли этого делать опять в сиул своей слабости. Теперь с желанием почувствовать власть и отомстить своим обидчиком, они шли в тайные агенты милиции или же других органов, олицетворяющих силу. Часто происходило так, что людей вынуждали работать на милицию, конечно не всех, опять больше слабых и мало принимаемых обществом, оказывая на них различного рода давления и первую очередь используя их слабости. А не принятыми обществом становились люди, кроме вышеназванных отрицательных свойств, еще и из-за  непристойного поведения членов, особенно по женской части, семьи, допустим, если чья-то жена или дочь была гулящей, а глава семьи или ее другие члены по мужской части, не могли ничего против этого предпринять. Еще одним толчком нанимательства в тайные агенты могло служить желание человека продвинуться из низов за такую цену. Люди, догадываясь о подобном, как они считали, богонеугодном занятии человека, ненавидели его еще больше, если тем более он был «низкой пробы», и с старались при нем не говорить ничего лишнего, что могло бы обернуться завтра против них. Хотя в обязанности тайного агента входило еще и то, что он должен был скрыть этот подпольный род своих занятий, утаить этого до конца от людей было невозможно. Рано или поздно узнавали все кто является тайным агентом в их селе, на их работе и так далее. Эта сеть тайных агентов применялось властями в годы советского правления очень широко; наверное, девиз здесь был таков — не должно оставаться не одной группы людей, в которой не было осведомителей органов. Это казалось бы тоже естественно в стране, которая боролись или должна была бороться против элементов, мешающих строить счастливое будущее. Но говоря о таких явлениях, когда по доносу могли арестовать или отправить на ссылку людей, не следует забывать, что несмотря на все эти силовые методы проведения обществом и многочисленным наказаниям, народ или просто люди любили советский строй, государство это, считали его своим, народным. Люди верили в то, что коммунизм действительно наступит, именно наступит когда-нибудь, и тогда действительно восторжествует на земле справедливость. И сейчас при социализме тоже неплохо, и правду есть недостатки и немало, но все это пройдет. Главная причина недостатков это попустительство некоторых вождей коммунистической партии. Если придет еще раз такой человек как Сталин, то все опять станет на свои места и путь к коммунизму будет еще короче. Народ не то, что в это верил, он этим жил. Удивительно то, что советская власть устраивала всех слоев и групп общества от простых людей до властьдержащих, от добрых, порядочных людей до жуликов, аферистов и воров. У всех была одна — советская страна. Были интеллигенты, которые знали о жизни западной, и поэтому были против советской страны; они считали, что та демократия западная должна была быть установлена и в этой стране.

(Все эти лагеря, тюрьмы, ссылки, кажущиеся чрезмерно жестокие методы борьбы с вражскими элементами, можно было бы считать ценой борьбы установления своей системы и устоять разрушительному влиянию Запада, направленное  на порабощение народов. При этом хоть и террор имел место здесь, как революционный, чем сопровождались все революции всех времен, смертных лагерей в стране советов никогда не было, это были просто трудовые лагеря или лагеря перевоспитания).

Отец Гулама тоже знал о том, что тайные агенты существут всюду, и хорошо было бы от них уберечься. Хотя родственники и односельчане догадывались о том, что он воротит большими деньгами, отец пытался всегда держаться как человек не имеющий достатка, а как бы еле связывающий концы с концами, и всегда жаловался на трудности и неблагодарность своего ремесла. Теперь когда дядя Гурбан слышал о том, что у него водилось столько денег, то есть двадцать пять тысяч. У него даже от изумления рот остался открытым на какое-то время и никак он кажется не мог его закрывать, будто даже делая усилия для этого. Время было такое, когда в начале шестидесятых Хрущевым были изменены стоимости денег, то есть она уменьшена номинально в десять раз. Люди, особенно более старшего возраста. Услышав о какой-либо сумме денег, тут же пересчитывали это по старому, то есть переводили на старые деньги, чтобы лучше понять и ощущать названное количество денег.

— По старым деньгам, двадцать пять тысяч? — спросил он отца Гулама, с волнением.

— Нет эй, старых денег у нас давно нет, — хотел пошутить отец, у нас только новые деньги, только, что напечатанные. — Потом понимая, какой же ответ от него хочет получить дядя сказал, как бы сожалея  о чем-то, недовольно, как бы человек, который вынужден был свою сокровенную тайну доверять другим: — По старому там двести пятьдесят тысяч. — Потом отец как бы сам испугался, посмотрев на теперь уже все больше отупившее, ничего не выражающее, окаменевшее лицо, какое в основном бывает у людей в предсмертном состоянии, дяди. – Только не думай ради бога, что все это мои деньги. -Это в основном деньги людей, которые я брал у них под проценты и отдавал торгующим и на базаре. Но сейчас я не могу вернуть это хозяевам, это означило бы так, что я их под удар ставлю. Как все вновь образуется, приду за деньгами и верну все своим владельцам, а так они все на моей шее висят. А потом завяжу с этим делом окончательно. Вот нашли уже на стройке место рабочего. Пойдем оба, отец и сын там работать.

Дядя Гурбан, успокоивший немного после слов отца, сказал маложелательным посетителям вслед:

— Правильно делаете. Ведь богатство мира и останется в мире, никто его с собой в могилу не унесет, никто ничего с собой в мир иной не унесет, кроме двух метров бязи.

Сказав это дядя Гурбан еще помолился коротко, потом проводив их до калитки, попросил отца еще раз:

— Приезжай за деньгами как можно быстрее, сам понимаешь чужие деньги, не так уж мне приятно их у себя дома держать, завтра что-нибудь, не дай бог случится не хотел бы отвечать еще за это. А сами-то деньги не чистые, не богом дозволенным путем заработанные…

Это последнее отцу Гулама не понравилось:

— Хорошо, хорошо, несколько дней, как все уладится, приеду за ними и заберу все.

Совсем по-другому встретил их дядя Газанфар, кум отца. Как место, чтобы спрятать сумку с драгоценностями, он предложил свой чердак, куда они взобрались изнутри комнаты по лестнице. Света там не было, дядя Газанфар держал в руке фонарь, которым посвятив все углы, привел их на один из них, где валялось множество самого разного рода предметов, а больше остатки от строительных материалов и банки с красками, щетки, ролики и тому подобное.

— Дай сюда сумку, — сказал хозяин и, чуть ли не стащив ее с рук отца, положил рядом с этой кучей.

Потом он, взяв одну из банок, с остатком белой краски на дне, вылил на сумку, до того надежно закрывшуюся отцом:

— Спрятать что-либо, значит навести на себя подозрение, самому принести других на свой след. А так никто не заподозрит, если оставить открыто, все подумают, что в ней лежат строительные инструменты или же материалы.

Отец Гулама хотел было возражать ему, на какое-то время лицо его отразило признак колебания, но потом, что-то подумав, решил не противиться своему куму:

— Отец тебя считал очень умным и надежным человеком, дядя Газанфар, и я буду доверяться  тебе. Только скажу, сколько в сумке есть драгоценностей. Там…

— Знаешь что? — перебив его, немножко пренебрежительным тоном сказал кум. – Это скажешь, когда еще раз жениться пойдешь, чтобы перед родственниками жены хвастаться. А мне это не надо. Когда хочешь, можешь придти забрать свое добро.

Отцу уже ничего не оставалось сказать, только опять уйдя с сыном со двора. Хотел что-то хорошее сказать куму, поблагодарит его, но тот опять не дал и попрощался с ним быстро, крепко пожав обоим руки:

— Всего хорошего, пусть хранит вас бог.

Когда возвращались на «Победе» обратно в город, отец рассказывал свои воспоминания сыну, связанные с дядей Газанфаром:

— Мужик он настоящий. Отец его ценил всегда, хоть мало с ним виделся, только если беда его в чем настигало. А он всегда помогал, и всегда также не хотел даже слова благодарности слушать. Так рассказывал мне отец о нем.

Потом вспомнил своего родного дядю, брата покойного отца, хотел о нем тоже что-то хорошее сказать:

— Ты понимаешь, Гулам, дядя Гурбан тоже человек хороший. Но он немного боязливый человек. Сколько всего он навидался. В школе работал всю жизнь, с детьми, и человек он еще наивный, мне кажется. Никогда не видел, наверно, столько денег, что мы ему сегодня принесли. Хоть и боится, но все ровно же согласился… — Тут отец задумался, помассировав свой широкий, морщинистый лоб. — Но все ровно боюсь я немножко, не донца уверен в нем. Он сам, конечно, никому не скажет, но если вдруг эти собаки почуют, что деньги мы спрятали у него, то он перед их нажимом не устоит.

Оставшуюся до дома дорогу ехали молча. Отец взбодрился немножко по сравнению со вчерашним днем, но все ровно казался задумчивым, и страх, отраженный на его лице, хоть и не хотел выдавать, как чувствовал Гулам мучил его.

Когда они подъехали к дому, в котором находилась их квартира, то что заметили первым делом, это было милицейская машина. Отец увидев это весь побледнел, но старался держаться спокойно и сказал Гуламу слегка дрожащим предупредительным голосом:

— Это пришли, наверно, наш дом обыскать.

Пока отец ставил машину на стоянку, дал Гуламу свои советы и наставления:

— Держись при них уверенно, на все вопросы отвечай спокойно, с уважением, но ни в коим случае не покажи им свой страх. Имеющий власть, когда видит перед собой боящегося, еще больше наглеет и позволяет себе еще большего, еще сомнение у него растет, что у тебя что-то есть. На вопросы старайся в основном отвечать как «да» и «нет». Скажи всегда правду во всем, будь во всех своих ответах очень честным и правдивым, чтобы поверили твоей самой большей лжи, которую ты хочешь им тоже за правду преподнести. Это навещал мне отец, когда он учил меня своему ремеслу, а я говорю это тебе, своему наследнику и продолжателю нашего семейного дела. И главное, никогда не теряй контроль, не дай страху поднять в тебе голову, все ровно жизнь она не вечна и все мы  в один день уйдем из него.

Когда они медленно поднялись на свою квартиру и позвонили в дверь, ее открыл сержант милицейский, который посмотрев на них подозрительно, спросил у них имя и фамилию. После чего только пропустил вовнутрь. В квартире все было перевернуто вверх ногами; все содержимое шкафов и шифоньеров, гардеробы взрослых и детей небрежно валялись на полу, ковры, висящие на стене, тоже были брошены на пол. Диваны и столы были откинуты на бок или на спину. Письменные принадлежности детей, их книги, всякого рода бумаги всюду валялись небрежно. Члены семьи удалившись в дальнюю комнату и забившись в угол, тихо лили слезы и дрожали от страха. Увидев Гулама с отцом, они все бросились радостно в их сторону.

— Папа, папа, — сказала дочь и бросилась отцу в объятия.

Жена и другой сын встали в двух шагах от него, с горечью ожидая того, что должно было теперь произойти.

Милиционеры стояли недалеко от них и внимательно наблюдали за ними.

По всей видимости, как успел заметить краем глаза отец Гулама, проверка была проведена и, естественно, пришедшие не нашли ничего и вынуждены были уйти с пустыми руками. А милиционеры остались, чтобы передать им устный вызов в милицию на следующий день, которые после этого сразу ушли, даже и не подумав попрощаться с хозяевами.

Отец сам был сильно раздосадован произошедшим, тихо что-то бормотал себе под носом, только чуть-чуть шевеля потерявшие свой цвет губ. Отведя жену в сторону отец начал ее успокаивать, что-то говоря ей тихо, явно стараясь, что сказанное им в эти минуты не доходили до слуха детей. Жена, вытерев слезы, как бы воспрянула вновь духом от услышанного мужем и стала звать старшего сына и дочь идти за ней в другую комнату. Когда Гулам остался наедине с отцом, отец с тяжелым, идущим как бы из ямы голосом сказал ему:

— Я, Гулам, в душе все-таки надеялся, что Фейзулла не выдаст меня, ведь вроде дружили сколько лет, сколько он хлеба ел в моем доме, подавился бы. Но он как видишь, имел, оказывается, другие цели в этой дружбе.

Сказав это с грустью и сожалением в голосе, отец внимательно посмотрел на своего сына:

— Гулам, то что нас вызвали завтра в милицию, это не спроста, будут, наверняка допрашивать. А на допросах возможно все — от избиений до пыток. Терпеть все это нелегко, но мы мужчины, должны выстоять. Я все возьму на себя, если милиция сможет доказать, что мы давали людям деньги под проценты. Ведь никому я никакую бумагу об этом не выдавал и не от кого сам такую не получал. Нас могут только избиением и пытками заставить признаться в этом самим или же против нас используют показания торговцев, которые вряд ли смогут скрыть то, что они брали у нас деньги под проценты. Но они все равно будут говорить обо мне, хотя могут упомянуть и твое имя. Но я в таком случае скажу, что дело вел я всегда один, а тебя просто иногда просил выполнять какие-то мелочи по этой работе как сына, допустим сходить на базар к торговцам, чтобы спрашивать у них о том, когда они собираются вернуть долг, когда я сам не мог этого сделать. За это тебе ничего не будет, ведь я мог бы тебя и заставить как сына, выполнять иногда какие-то мои поручения, если ты даже был против этого в душе был. Если все это откроется, и я возьму все на себя, то меня скорее всего посадят в тюрьму. Тогда все ляжет на твои плечи, смотреть за семьей, заботиться о ней и защитить ее, честь нашей семьи, матери  и сестры. А брат твой, хоть и старше тебя, сам понимаешь, что тоже будут нуждаться в твоей помощи. Ты должен будешь еще и меня в тюрьме посещать, приносить передачи. Я верю, что ты всем этим сможешь справляться, таким я тебя воспитал, да и сам ты такой парень, умелый, толковый. Но после этого мы не сможем наше дело продолжить, то есть придется навсегда забыть о процентщине. У нас есть деньги и не так уж мало. Вместе с драгоценностями все это составит где-то семьдесят тысяч рублей новыми, то есть семьсот тысяч старыми деньгами. Это немало, этого хватить и на проживание всех вас на много лет и на свадьбу твою с братом и на приданое твоей сестры. Но ты должен будешь устроиться где-то на простую работу, рабочим лучше. Брат твой этим летом заканчивает институт, его куда-нибудь распределят, пусть будет, к нему никто не может пристать. А ты должен найти себе работу где-нибудь на стройке. Будет нелегко, поскольку ты никогда не работал на такой работе, но другого выхода сейчас нет и как бы тяжело ни было, ты должен перенести это. Вернусь из тюрьмы, буду всю семью с тебя спрашивать, а идя туда, оставляю ее тебе.

Все, наверное, так и случилось бы как сказал Гуламу в тот день отец, после того как произошла очная ставка между ним и торговцами из базара, и ему было бы уже не миновать тюрьмы, а Гуламу ту участь одному нести все бремя оставшейся без главы семьи, но произошло вдруг что-то неожиданное. Некоторые торговцы были до того испуганы, что не только отца Гулама, как и его самого и родную мать даже готовы были выдать, лишь бы спастись самым из лап милиции. А были и такие, которые так и открыто не признались, что они брали все время деньги у отца Гулама, а то и если даже брали, пытались это преподнести как бы за бескорыстную помощь или долг без всяких процентов. Но это помогло мало. От многих торговцев базара милиция смогла получить показания о том, что в течение длительного времени они получали деньги от отца Гулама, которые позже возвращали с определенной надбавкой. Это было достаточно, чтобы доказать, что отец Гулама занимался преступным и строго запрещенным в советском обществе делом — ростовщичеством. Гулама допрашивали тоже и как бы с сожалением о его судьбе, что он воспитывался и попал под влияние такого отца. Не забыли упомянуть и деда и то, что этой же преступной деятельностью занимался и он. Иногда следователи проявляли о нем такую заботливость и сожаление, что Гуламу даже несколько раз захотелось подписать бумагу, написанное будто им самим с раскаянием о содеянном вместе с отцом. Но он каждый раз вспоминал слова отца и выражение его лица, грустное, но гордое и полного доверия своему сыну и веры в то, что он сможет заменить отца. И каждый раз несмотря на все уговоры останавливался. Один раз появился даже дядя Фейзулла и был с ним очень любезен —  любезнее, даже чем когда к ним в дом приходил. Он стал уговаривать Гулама, что лучше ему подписать эту бумагу, чтобы помочь отцу  в первую очередь, его упрямство не приведет ни к чему хорошему. А если он подпишет бумагу о том, что он занимался ростовщичеством вместе с отцом, сам дядя Фейзулла будет опекать его и заботиться о том, что его освободили от всяких допросов. Но для этого Гулам вначале должен слушаться его, подписать все бумаги, которые ему будут предлагать.

— Гулам, я люблю тебя как сына, сколько я приходил я к вам домой, сколько гостевал у вас. Думаешь я забыл все это? Нет, никогда не забуду, до могилы… До сих пор не забыл я вкус пищ, приготовленных твоей матерью и запах чаев, которые мы распивали с твоим отцом. Отец твой моим лучшим другом был за всю жизнь. Я его ценю очень. Он очень хороший человек, честный, добрый, отзывчивый, и еще, что для меня самое важное качество при выборе друзей, он — настоящий мужчина. Я его, вас вообще, тебя и отца твоего очень долго оберегал, насколько мог. На все закрыл глаза. Даже на то, что за это могли бы снять меня с работы и дети мои могли бы остаться голодными. Но дружба для меня очень ценна, особенно такая дружба, какая была у меня с твоим отцом. Ты должен это помнить, и не забывать никогда. Если завтра с твоим отцом что-то случится, то я заменю тебе отца. А я человек влиятельный, большой человек, сам знаешь. Одного моего звонка бывает часто достаточно, чтобы многие грехи людям прощали… Но а с твоим отцом у нас немного недоразумения получилось в конце, он наверно рассказал сам тебе все это, так, что нет нужды теперь еще раз все повторить. Послушай, сынок, я хочу тебе и твоему отцу помочь, как своему близкому другу, дорогому мне человеку и его сыну. Раз ты его сын, ты мне тоже очень дорог, но ты должен помочь мне в том, что я мог вам помочь, вытащить отца из этого дерма и тебя вообще не во что не впутывать. Я уже забыл то, что отец твой меня в конце обидел, даже чуть не оскорбил. Я человек незлопамятный, потом он мой друг, я на друзей же не обижаются, я выпью яд из рук моего друга, умру за него и не сожалею — такой я человек. А ты просто сейчас подпишешь эту бумагу, ради дяди Фейзуллы, чтобы он мог помочь вам, выполнить свой долг перед другом, а то меня будут это мучить всю жизнь, если, не дай бог, моего друга в тюрьму отправят и я не смогу ничем помочь. Подпиши быстро эту бумагу и пойди домой, мать, наверное, ждет тебя с нетерпением и горюет по сыну любимому. А отец останется еще какое-то время здесь. Но потом я добьюсь и его освобождения, я уже с начальником и даже с министром поговорил, всем сказал, что это мой близкий друг и его сын, как вы смеете их держать здесь. Ведь все знают, что близких людей Фейзуллы нельзя трогать. Только теперь ты должен подписать эту бумагу, чтобы я отдал это дальше начальнику, а он отпустил тебя. А если не подпишешь, я не смогу добиться того, чтобы тебя отпустили домой, ты должен будешь еще несколько дней здесь остаться.

Дядя Фейзулла закончив свою длинную речь, протолкнул бумагу, уже заполненную, в его сторону, сказав:

— Да, подпиши, не бойся, если тебе это дядя Фейзулла говорит. — Потом став еще более дружественным и свойским к нему продолжил: — Это все, что здесь стоит, только формальности одни. Так должно писаться любое показание, не обращай внимания на это, подпиши бумагу быстро и иди домой, к матери.

Гулам краем глаза взглянул на эту уже заполненную каким-то текстом бумагу; ему было очень неудобно перед Фейзуллой, бывшим другом отца и явившимся до недавних времен самым почетным гостем в их доме. Гулам стеснялся его и боялся еще — это были неудобство и страх перед старшим человеком, любому наказанию которого он должен был беспрекословно следовать. У него даже сейчас стала трясти рука, наверное, не только из-за сыновних чувств, испытанных им в этот момент к дяде Фейзулле, усиленных после его речи, но сама эта напряженная ситуация и то, что встреча эта происходила не у них дома, как он привык, а в управлении милиции города, где он уже успел увидеть много недобрых лиц, тоже тяготило его немало. Ему хотелось бы с одной стороны полностью довериться другу отца, который, как сам убеждал, не желал им зла и не должен был бы этого желать, не ему, не отцу.

— Подпиши сынок, не мучей меня, подпиши эту бумагу  и беги домой, мать ждет, — сказал еще раз Фейзулла, тепло взглянув ему в глаза, только с легким упреком в голосе.
— Смотри что с тобой отец сделал, тебе пора бы учиться в институте, как твоему брату, образованным человеком стать, который нужен нашему обществу, а он склонил тебя к преступной деятельности своей, извратил, делал из тебя врага нашего государства. Вы сосали вместе с отцом кровь народа нашего, трудящихся людей, выдавая им деньги под большие проценты. Наживались на этом. Но теперь уже все прошло, ты вернешься к честному труду, как весь советский народ, устроишься на работу. Труд, честный труд исправит тебя, а я даже помогу тебе найти работу, не такую тяжелую, потом даже может поднимешься, если будешь хорошо, честно работать. А я готов тебе всегда помочь, но ты только должен будешь честно трудиться, а остальное от дяди Фейзуллы.

Гулам вновь колебался, не хотелось ему подписать эту бумагу, даже не зная толком что на ней написано было, но трудно было и устоять перед просьбой такого большого человека, как Фейзулла. Фейзулла настоятельно попросил его еще несколько раз подписать бумагу, но Гулам продолжал также молча сидеть и не шевелился. Фейзулла встал вдруг, оставив свои просьбы и так заорал прямо у уха Гулама, что ему показалось, что что-то у него лопнуло в ушах.

— Я сгною тебя вместе с отцом в тюрьмах, вообще никогда не будете из них вылезать, — в ярости выкрикнул Фейзулла, который стал теперь весь красным, и еще пена стала идти у него со рта. — Преступники, мошенники вы, твой отец и ты, похитители народного добра. В Сибирь вас за это надо послать!

В тот день Фейзулла закрыл Гулама в одиночной камере, чтобы тот немножко «в себя» пришел. Он позвал милиционера и поручил ему это делать. Отец Гулама был тоже где-то в одной из таких камер, но им не разрешали видеться. Гулам провел всю ночь в сырой, темной камере и только утром пришли за ним и выпустили его оттуда. Потом привели его еще раз в комнату для ведения следствия, где ждал Гулама не дядя Фейзулла, какой-то другой человек и примерно его же возраста, тоже в гражданском костюме. Этот был даже любезнее, чем дядя Фейзулла и все время старался ему показывать, что он его жалеет и старается будто для того, чтобы, как и дядя Фейзулла быстрее его отсюда выпустить. Но по отношению отца он был намного суровее, чем тот.

— Это твой отец во всем виноват, при чем здесь ты, начал ч самого начала вести следтсвие я, я не стал бы тебя вообще во все эту грязь –за вмешивать. Но раз ты ужу оказался в милиции вместе с отцом и из  за своего отца, могу только одно для тебя сделать-как можно быстрее тебя отсюда выпустить. Не могу я это переносить, когда невинный, чистосердечный юноша должен бывает нести ответственность вместе с родителями и за них. Ведь во всем этом отец твой виноват. Он не должен был тебя молодого, чистосердечного юношу, который является светлым будущим нашей страны, исколечить, нравственно и морально извращать. За это, не только за свою преступную деятельность, будет твой отей тоже отвечать. А тебя нужно как можно быстрее перевоспитать и сделать из тебя трудящегося советского юношу. Мы обо всем позаботимся, устроим тебя на работу все пойдет как по маслу. Комсомолец?

— Да, — тихо ответил Гулам, — зажавшись.

— Комсомолец, а занят такими делами.

Потом следователь стал спрашивать у него о многих подробностях его жизни, также о том, как и с кем они имели дело с отцом? Гулам вначале пытался как и прежде уклониться от прямых ответов, но следователь был настырный и не давал ему ускользнуть. Так, что со страхом, обидой и чувством унижения и догадкой  в душе о том, что он предает отца и не только его и деда и всю свою семью и брата и сестру, о краснея и потея вынужден был отвечать и правильно отвечать на все вопросы следователя. Даже может он и стал бы этого делать. Но следователь дал тему понять, что если нет, то начнет применять  к нему пытки. Об этом Гулам слышал прежде, слышал о том, как жестоко избивают людей во время допросов. Лучше сделать так: Гулам отказался от того, что бы отвечать на все вопросы следователя и тот устроил ему пытки. По его вызову пришло два очень здоровых и толстых с большими животами милиционера.

— Будешь отвечать на вопросы? — спросил следователь и увидев вновь нежелание говорить на лице Гулама подал знак этим толстякам, которые тут же схватив его за обе руки очень грубо и резко подняли со стула. Гулам пока даже не успел понять, что они хотят с ним сделать. Один из них ударил его по лицу и так сильно, что от создавшегося от этого удара звука сотряслись все стекла на окнах комнаты. У Гулама закружилась голова, пощечина чуть не сожгла его щеку, которая к тому же моментально опухла. Потом они потащили его к двери. Один из милиционеров приоткрыл дверь, другой моментально засунул руку Гулама в щель, образовавшуюся между дверью и ее рамой. Приоткрывший дверь милиционер начал ее медленно закрывать…

— А-а-а!.. — простонал резко Гулам от боли, нанесенной от прищемления пальцев.

Следователь, дав знак своим толстым помощникам остановиться, приблизился к нему:

— Что, больно, да!? А говорить будешь?.. Не слышу. Или продолжать им лучше.

Гуламу показалось, что теперь он на все был согласен, лишь бы ему вновь

удавалось бы вытащить свои пальцы из этой щели.

— Вижу ты понял, — сказал следователь, почувствовав, наверно, настроение Гулама. —    Что жь, будешь теперь все рассказывать, как миленький, а то смотри отдам тебя опять в руки этих быков, — сказав это следователь бросил в сторону милиционеров быстрый и не очень-то доброжелательный взгляд,  дав тем понять удалиться.

Когда по указанию следователя, Гулам, все еще стона и морщась от боли на прищемленных дверью пальцах, сел еще раз за стол, следователь посмотрел на него с сочувствием и сказал:

— Тебя я и не думаю даже мучить или пытать, мне жалко тебя, молодого парня, все будущее у тебя впереди. Нам нужно вместе вытащить тебя из этого дерма, в которое ты благодаря отцу угодил. Но ты должен так же хотеть мне помочь, как и я тебе, иначе мы ни к чему не придем.

Гулам продолжал все еще радоваться тому, что его пальцы больше не находятся в ужасных тисках, предоставляющих невыносимую боль.

Теперь он готов был рассказать все. Плевать ему теперь было на то, что о нем будут думать, хоть отец, хоть члены семьи, хоть и все знающие его люди. Его готовность ощутил и следователь:

— Надо же было сразу все мне рассказать и не заставлять мне насилие против тебя принимать, сам ведь виноват…Ладно, то, что было прошло. Теперь расскажи мне все сначала. Когда начала заниматься твоя семья этим ужасным  преступлением и с каких пор знаешь об этом ты? Я слышал, что еще твой дед давал людям деньги под проценты, хотя сам под религиозного человека маскировался. Ведь по религии-то нашей, это самый большой грех. Но давай, расскажи, расскажи лучше все сразу. Не мучь не меня, не себя…

Гулам начал рассказывать, и рассказал в этот раз действительно все, все, что знал, начав от деда  и его занятий, о том, что как это семейное дело было передано его отцу и как он сам позже был привлечен к этому древнему ремеслу. Следователь был теперь совсем другим, успокоился, даже казался добрым и заботливым. Он записывал каждое слово, произнесенное устами допрашиваемого, довольно улыбался и скручивал кончики своих усей.

— Да, да, хорошо, продолжай, — говорил следователь, слыша признания Гулама и пытаясь его подбадривать, но вдруг он остановился. – Как? Дядя Фейзулла — полковник из городской милиции? Это кто, полковник Сеидов, наш замначальника?

Гулам ответил, что его  фамилию он не знает, но описал его внешность и сказал, что первый раз допрашивал его здесь именно дядя Фейзулла.

— Да, я знаю, он и мой начальник, но он не следователь. Он взял начальное следствие на себя, как опытный работник, как особо опасное социальное явление, и еще имеено он раскрыл это преступное занятие твоей семьи. Поэтому изначально вел он дело и только позже должен был передать это следователю. Но что-то очень важое сейчас в городе произошло, поэтому его вызвали туда. А начальник не дождавшись его возвращения решил передать дело уже сейчас мне, на предварительном этапе. Но вернется полковник Эюбов, часть следствия будет он вести.

Следователь тут остановился, кажется сам удивляясь, почему же он все это рассказывает этому молодому парню.

-Хорошо, продолжай…- Скажи еще, как было организовано работа с торговцами на базаре? Как строил с ними отец свою грязную работу? Чьи имена из них тебе известны? Какое принимал ты участие во всем этом?.. Ага, подожди, а где вы брали деньги, чтобы отпускать их вовремя торговцам? Откуда было у вас сколько денег? От деда осталось? И куда вы потом все это дели, ведь у меня есть заключение экспертизы о том, что во время обыска в вашей квартире никаких денег не найдено. Это очень важный момент. Не может быть, чтобы ты не знал, где спрятал отец деньги? Скажи, быстро!

Следователь поднял опять свой голос и все его лицо стало опять злым и неподвижным. Тут вдруг пришло в голову Гулама мысль о том, что а если сейчас отец на его месте был бы, как бы он сам на это ответил?  Он, наверно, сказал бы и этому следователю точно так же, как он обычно говорил это всем остальным, то есть деньги вовсе не его, а чужих людей, что он уже успел вернуть, но имена их не скажу, хоть расстреливать сейчас меня будете. Он сказал теперь следователю так же, что деньги брал отец у чужих людей, был еще уверенным в том, что отец скажет на допросе тоже самое, а может уже сказал. Ответ не понравился опять следователю.

— Слушай, Гулам, мы с тобой ведь договорились, что ты будешь мне теперь только правду говорить. Или хочешь, чтобы я позвал еще раз этих милиционеров? Пожалел я тебя один раз, не дал, что эти звери тебя дальше помучили. Но они тебя не пожалеют. Но хочешь это еще раз, хочешь? В этот раз я жалеть тебя не буду. Пусть они помучат тебя как надо, может опомнишься тогда и поймешь где ты находишься. Здесь так не шутят. Последний раз спрашиваю, где отец держит деньги?

Такая постановка вопроса показалось Гуламу спасительной. И он быстро схватился за брошенную ему соломинку самим же следователем:

— Не знаю, отец мне всегда говорил, что это все чужие деньги. И никогда точно мне не объяснял, где и у кого он берет деньги и где он их держал, мне тоже никогда не говорил.

Следователь помолчал на какое-то время, потом внимательно посмотрел Гуламу в глаза, с взглядом всезнающего и презирающего всех людей человека. Потом вроде успокоился:

— Хорошо, тогда продолжай, я тебя слушаю. Я особенно не тороплюсь, это тебя мать ждет с нетерпением, а не меня.

Тут начал следователь задавать ему вопросы о связях семьи, о том, кто к ним часто приходил и кто какие дела с отцом имел.

Гулам опять начал рассказывать все, перечисляя всех людей, которые открывали дверь их дома. Следователь слушал его внимательно, записывая каждое слово, каждое имя произнесенное устами Гулама. Но когда он стал рассказывать об их семейной дружбе с дядей Фейзуллой, ситуация изменилась: он начал рассказывать о том, как дядя Фейзулла брал у них несколько раз деньги в долг, на нужды своей семьи, только потом не возвращал их обратно. А в очередной раз, когда он вновь приходил за деньгами, отец отказал ему, он ушел разгневанным, пригрозив отцу.

Следователь остановив свою писанину, с широко открытым ртом и чуть не выходящими из своих кругов глазами, отражающими одновременно зависть, жадность и обиженность, крикнул на него вдруг:

— Ты уверен во всем том, что говоришь? Можешь все это повторять, если понадобится, где-то еще?!

Гулам не ожидал такого поворота событий; он думал, что следователем все будет восприниматься также холодно и еще с таким чувством, отражающее смесь раздражительности, отвращения и гнева. Но тут казалось бы происходило теперь что-то другое. Следователь стоял над ним весь красный от гнева и негодования, как английский петух перед боем, готовившегося к тому, что броситься на противника, приподняв обе руки вверх и зажав их в кулаках.

— Отвечай быстро, сопляк, тунеядец, — размахнувшись он хотел было дать Гуламу хорошую пощечину, но в последний момент что-то остановило его, и он опустил руку:

— Жди здесь, не двигайся со своего места, я вернусь скоро.

Он вернулся через две минуты и схватив Гулама за предплечье, потащил на второй этаж. Постучав в красиво обработанную и лакированную деревянную дверь, следователь открыл ее покорно и войдя вначале сам в комнату, приказал Гуламу следовать  за ним, повернувшись назад.

— Вот, Муса муаллим1, — сказал он, услужливо, сидящему за красивым, длинным столом, в этой очень большой комнате. —  Мальчика привел. Это начальник, — смотри, веди себя хорошо, отвечай на все его вопросы и четко, — сказал он, опять повернувшись назад к Гуламу, и наступил своим каблуком на большой палец на его ноге. Гулам чуть было не закричал от боли, но все-таки выдержал, сжав зубы.

Это, был наверное самый большой начальник, судя по тому, как держался перед ним следователь. Он был высокого роста, с очень широкими плечами, продолговатым, спокойным лицом. Только легким движением головы кивнул он в их сторону и как бы не желая посмотреть на Гулама, сказал следователю:

— Спроси это у парнишки еще раз.

Дальше следователь допросил Гулама еще раз, в основном о дяде Фейзулле. Потом дал ему подписать какую-то бумагу и отпустил домой. Отец вернулся домой дня два позже и упрекнул Гулама слегка за то, что он сказал в милиции о том, сколько Фейзулла брал у них денег. Потом отец рассказал ему о необходимости найти работу. На следующий же день они нашли на стройке работу для отца и Гулама и радовались, что, надеясь, что начальники их больше никогда не беспокоят. Но прошло два дня, как замначальника городской милиции пришел к ним с Додиком и попросил деньги для второго, то есть для его цеха. Айдын хотел отказать, но замначальника был настойчив и дал ему время до завтра на обдумывание. На следующий день пришли они с Додиком еще раз.

Айдын попросил сына принести чай для гостей и, после того как свежо заваренный чай вновь пришел к столу, пригласив гостей к чаю, сам начал жаловаться на время, на безответственность людей, отсутствие прежнего порядка и вспомнил времена Сталина, сравнив их с теперешними, никудышными. Подполковник поддержал его мнение и сказал, что в скором все ровно на верхах начнется наведение порядка, осталось совсем немного, чтобы избавится от этих людей, случайно пришедших к власти. Потом подполковник остановился и вопросительно посмотрел в лицо отца Гулама. Но отец Гулама будто не понял его намек на то, что он пришел сюда, не ситуацию, сложившуюся в стране обсуждать, продолжая хвалить времена Сталина и порядок тех лет:

— Я помню, пока Сталин жив был и Багиров у нас первым секретарем был, был у нас действительно коммунизм. Мы тогда это не поняли. Пришел Хрущев, начал народ с голоду морить. И критику еще Сталину устроил. Кто ты такой, что Сталина критикуешь? Отец мне рассказывал, что когда он в Баку работал, под кличкой «Коба», получал деньги от нефтяных миллионеров, вернее они сами давали ему деньги, чтобы коммунисты, когда к власти пришли, их не трогали. И имея смертельно больную жену, он не стал из этих денег врачам отдавать, чтобы ее спасли, а все деньги все ровно отправил в Петроград для революции, а жена умерла. Теперь разве можно критиковать такого человека? Он о себе, о своей семье даже не думал, думал только о народе…

— Да, да все правильно Айдын, жаль, что теперь его не ценят. Но придет время во всем разберутся, осталось мало, — перебив его речь нетерпеливо, сказал подполковник. – Потом как бы боясь того, что Айдын вновь уклонится от темы, быстро спросил его:

— Что ты решил на счет денег для Додика? Можешь помочь? Кстати, сегодня начальник попросил еще раз от  его имени сказать это тебе, чтобы постарался помочь Додику.

Айдын в ответ только промолчал, слегка вздохнув с видом человека, который оказался в положении, в безвыходности из которого ясно давал себе отчет, и готов был проклинать свою судьбу за уготовленное ему бремя.

— Один бог знает, что денег у меня никаких не было и нет, я хотел только людьям помогать, добро делать и как в конце сам погорел…Просто жалко мне людей, такой я человек, не могу отказывать нуждающемуся и в конце страдаю всегда сам…

— Поможешь ты Додику с деньгами или нет? — резко оборвал его в этот раз подполковник. — Начальник ждет моего ответа.

Айдын, вздохнув, повернулся в сторону своего сына:

— У кого мы можем занять деньги для Додика?

Гулам этого не ожидал; вопрос отца оказался неожиданным и даже ошеломляющим для него. Не зная что ответить, главное, боясь за то, что любое слово, сказанное им, может им самим же повредить, Гулам тихо прошептал, беспомощно и жалобно пожимая плечами:

— Не знаю…

Хорошо, что после этого никто больше  вопросов ему не задавал. А дальнейшую беседу взял на себя отец сам и продолжал клятвами уверять гостей, что денег у него нет.

— Бог видит, начальник, не хотел бы я вас с пустыми руками назад отправить, но…

— Слушай, Айдын, — перебил его в этот раз начальник. – Я должен дать сегодня ответ начальнику, а он не ребенок для тебя! Скажи да или нет!

— Ах, где я возьму деньги, даже те, которые прежде одалживали мне их, сейчас не сделают этого, потому что все знают, что я погорел недавно; что у меня был проведен обыск в доме, и сам сидел еще несколько дней в милиции…

— Скажи их имена, я сам с ними  поговорю, чтобы они вновь одалживали тебе денег, -перебил его и в этот раз резко начальник.

— Нет, — пытался как бы остановить его Айдын, -я сам с ними попробую поговорить, а то скажут предал нас милиции…

— Ладно, поговори с ними до завтрашнего вечера и дай ответ Додику, он завтра придет один. У меня дел полно. Не могу я каждый день бросить работу и бегать за тобой.

— А сколько нужно денег? -спросил отец в этот раз, с печальным и отрешенным тоном. Будто его заставляли заниматься тем, чем он вовсе не хотел бы заниматься.

Додик, молчавший до сих пор, прорезался на стуле, наконец-то тихо, пытаясь выглядеть как можно скромнее  и почтительнее по отношению к другим, сказал чуть ли не шепотом:

— Для начала две тысячи рублей, на приобретение оборудования и первичного материала.

— Хм…да…- Айдын явно не знал что ему теперь сказать. Но видно было, что отказывать после последнего предупреждения начальника тоже не собирался. – Я спрошу завтра, кто может эти деньги одолжить. Ты зайдешь завтра ко мне после четырех, и я дам тебе ответ. – Потом, обернувшись к подполковнику, добавил:

— Начальник, только, пожалуйста, не думай, что я буду что-то сам  от этого иметь, какие-то проценты. Клянусь могилой отца, что если бы не ты, никогда не за что и не для кого бы я больше втянулся бы в это грязное дело. Но что теперь делать, раз ты просишь, попробую у кого-нибудь занять эти деньги. Но только я должен быть уверен, что никогда никто не будет у меня спрашивать, у кого я эти деньги одалживал. Если чье-то имя я назову и он получит давление от вас, то меня могут считать агентом милиции… А это для меня хуже смерти. Это значит, я никогда не смогу выйти больше в люди, это такой был бы позор для меня, то я не хотел бы больше на этом свете не за что жить…

-Хорошо, хорошо, — пытался остановить его эмоциональную речь начальник. — По этому поводу тебя никто беспокоить не будет. У кого ты деньги берешь, за что берешь, что ты с ними делаешь, никто не будет у тебя спрашивать. Я даю тебе слово, слово офицера! Ты только парню помоги и не только один раз, а всегда, когда ему деньги нужны будут.

Начальник после этих слов собрался уходить, и Додик с ним.

— Смотри, не подводи, — сказал начальник отцу Гулама, когда подал ему руку на прощение.

После ухода маложеланных гостей опять оба отец с сыном долго молчали; каждый из них чувствовал, что вопреки их желанию им не удастся оставить семейное дело, а придется этим дальше заниматься, потому что это нужно стало теперь начальникам.

— Раньше такого не было, — заговорил наконец-то отец. — Хорошо кинул им кусок-два, этим и дело заканчивалось. Это что-то новое. Сами они хотят зарабатывать деньги рукой этого Додика. Если евреи вновь взялись за дело, что уж просто так не может быть. Значит, за этим стоит что-то совсем другое, чего раньше не было. Что же это такое? Неужели что-то происходит в верхах вновь? Пока они этот советский строй не погубят, не успокоятся. А разве плохой это строй? Только сволочей некоторых нужно наказывать, не дать им пользоваться властью, доверенной им народом, и порядок вновь внести как при Сталине было. Вот порядок ввел человек. А эти новые мизинца его не стоят.

Отец Гулама был возмущен всерьез началом нового, не совсем привычного, но его нос уже чуял запах его, а сердце сжималось от какого-то неприятного чувства, что он воспринимал как предчувствием новых малоприятных перемен и не только в собственной жизни.

— Что же они задумали? Ведь еврея возвращают не спроста. У них в свое время  все отняла власть, запретили всякую традиционную деятельность. А теперь что? Если вновь дадут волю «джухудам», то мы пропали, мы с ними не сможем конкурировать, они нас просто задавят. А начальники тоже свое дело знают. Если задействуют этого Додика, то дело задумано не маленькое. Он хочет, этот Додик, как я понял, шить одежду и продавать. Все как во времена Николая. И все он собирается делать подпольно. Эти начальники наверное, будут его прикрывать. Какие времена настали, при советском строе такое дело организовать?

Отец долго выражал в тот вечер свое беспокойство перед сыном, предупреждая его все время о наступлении других времен. А что касалось, этих двух тысяч, то он решил, что все ровно придется Додику это отдавать, из своих денег, конечно, зачем кого-то об этом попросить? А проценты установят ему прежние -15 процентов в месяц. А так, как Додику, безусловно, придется часто к ним обращаться, то они вынуждены будут возобновить семейное дело. Но будут иметь дело только с одним этим Додиком. Всякие торговцы из базара им больше не нужны, они люди как правило ненадежные. А этот «джухуд» так легко предавать их не будет, тем более за ним сами начальники стоят.

Додик завтра явился к назначенному времени за деньгами и взяв две тысячи, предварительно ознакомившись с условиями займа денег, ушел. Но успел еще кое-что о своем деле, по просьбе отца рассказывать: он собирался в дворах у некоторых людей организовать цеха, установить в них вязальные и швейные машины, производить самое простое: вязать женские чулки, колготки и шить мужские рубашки. Он пришел к ним еще раз день в день через месяц. Заплатил проценты и попросил еще тысячу у них, якобы на расширение дела. Отец Гулама попросил его зайти завтра за этой суммой еще раз, что было принято Додиком.

 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

 

Додику заниматься подпольным швейным производством было  предложено его тестом, как в Баку говорили, «европейским евреем», чьи родители имели в Баку собственное ателье, доставшееся ему в наследство от них. Он был тогда еще молодой, но, наученный отцом как развивать дело, вскоре начал  шить, как сам неоднократно рассказывал зятю, всем знатным людям в Баку, от европейских консулов до нефтяных магнатов. Но потом когда пришли большевики, отняли у него ателье. Дядя Соломон, человек не привыкший бедствовать, вскоре нашел и пульс этой власти, устроился вначале рабочим на склад сантехники, а потом стал заведовать им. С ним работал еще тогда один армянин по имени Арам, хитрый, как считал дядя Соломон, но разбирающихся во многих делах. После того как стал заведующим, у дяди Соломона значительно улучшились отношения с  начальством,  которому всегда что-то нужно было из его склада, то какой-нибудь новый кран, то душ, а то и совсем новенький унитаз. Всего этого не было или было не в достаточном количестве в советских магазинах. Людское стремление к лучшему давало о себе знать и здесь. Люди старались жить  лучше чем другие, иметь больше богатства, чем другие, иметь вещей по лучше, чем другие. Хотя это происходило в стране,  в которой собирались отказываться постепенно от денег. Но этого не происходило, а происходило совсем другое. То есть накапливать, собирать деньги, богатство становилось постепенно стремлением всего общества. При этом люди не собирались вовсе отказываться от коммунизма.

Дядю Соломона знали во многих местах, у многих пользовался он уважением. Куда бы он не ходил, везде ему указывали на почетное место. Держаться и обходиться с людьми он умел и это давало ему часто преимущество перед многими другими. Его родители приехали в Баку в 1887 году, когда слава о бакинской нефти пошла по всему миру и также по старому русскому городу  Пскову, где испокон веков жили и еврейские семьи. Отец дяди Соломона, имевший маленькую лавочку портного, женившись недавно, слышал от сородичей, что это где-то на берегу Каспийского моря, недалеко от Ирана, но теперь уже как полсотни лет принадлежащей России земле, понесся какой-то город Баку, будучи раньше маленьким поселком. Там бьет нефть ключом, со всего мира теперь стали туда тянуться люди и даже какие-то братья — часовщики из Швеции братья Нобели, ранее имевшие в Питере маленькую лавочку вдруг очень сильно разбогатели там, купив на небольшую сумму денег от продажи лавочки участок земли поблизости этого поселка. А хозяина там почти нет, народ местный — в основном мусульмане, глупые и отсталые люди, даже не знают, что можно делать с нефтью, кроме того как наниматься для этого опасного и тяжелого труда, чтобы доставать ведрами нефть из скважины, где многие и погибают, когда бьет нефть фонтаном. Там промышляют в основном армяне, которые покупают и продают земельные участки, на которых только успеешь лопатой ударить, то бьет нефть фонтаном.  Отец дяди Соломона решив тогда идти по пути братьев Нобелей и испытать свою судьбу, уехал с женой в Баку, продав все свое имущество в Пскове. Прибыв в Баку, отец дяди Соломона снял одну небольшую квартирку и пустился в поиски больших нефтяных денег. Однако удача ему не улыбнулась. На небольшом участке земли, который он купил, рабочие и руководящий ими нефтяной специалист нефти не нашли, а ему пришлось им за их работу еще заплатить. Так молодая семья оказалась в очень трудом положении, из которого пути даже не виднелось теперь. Но отцу дяди Соломона тогда повезло. Слава бакинской нефти росла теперь еще большей силой, и еще больше людей, гонящиеся за удачей — в основном из Европы- стали прибывать сюда. Вот одному из них помог ему продать свой ненефтоносный участок один армянин-посредник, за дополнительное вознаграждение со стороны отца дяди Соломона, согласившийся выдать его за нефтеносный. Причем за цену почти в два раза больше, чем купил когда-то его отец дяди Соломона. Так выручил он свои деньги, вложенные в неудавшееся нефтяное дело и все прежнее состояние, еще благодаря росту цен и ловкому армянину заработал что-то сверху. Но потом отец дяди Соломона все ровно не хотел вернуться обратно в Псков, а решил поселиться здесь, в этом росшем каждым днем городе; уж больно ему понравилась жизнь здесь, текущая живо и быстро. Вот тогда он  решил купить одну лавочку портного и поселиться навеки в этом городе. А в этом деле в отличие от нефтяного с самого начало пошло у него все хорошо. Отец дяди Соломона встретил здесь людей, которые считали себя евреями, при этом мало, чем отличались хоть внешне, хоть по своей культуре от местных мусульман: такие же черномазые, неопрятные, туповатые. Единственно, что в мечеть они не ходили, а имели свой храм, который все называли «синагогой», хотя она сильно отличалась от тех синагог, которые он видел в России, имея с другой стороны и некоторые сходства с ними. Их звали интеллигентные, в основном приезжие люди,  «горскими евреями», а местные непонятным ему словом  «джухуд», которое казалось ему почему-то оскорбительным. «Джухуды» жили компактно в некоторых уездах, также имели свой поселок недалеко от города Губа на границе с Дагестаном. Они  имели также свой квартал в Баку, где опять компактно проживали, которого так и звали опять на местном языке «Джухудлар мехлеси», что означало на русском «квартал джухудов», на котором и располагалась их синагога. С этими местными евреями, которые непонятно с каких времен жили здесь, отец дяди Соломона не мог уживаться — слишком уж простыми, отсталыми и невежественными они ему казались. Тогда он познакомился с другими еврейскими семьями, прибывшими в Баку, так же как и он, из России, наслышавшись о больших нефтяных деньгах, валяющихся якобы под ногами. Мало кто из них хотя смог пробиться в растущую бакинскую нефтяную промышленность, но устроить свою жизнь смогли почти все. Так появились в Баку лавочки по обработке и продаже золотых вещей, антиквариата, которыми промышляли они, некоторые из них еще завели дело денежного займа для соискателей удачи в нефтяном промысле. Хотя вначале проценты, предлагаемые ими казались грабительскими, вскоре многие дельцы стали брать у них все ровно деньги взаймы. Вскоре евреи, приехавшие в Баку за счастьем, действительно разбогатели, и из них образовался новый слой в Баку, который принято было называть «европейскими евреями».

Как-то однажды встретил дядя Соломон родственника своего зятья Додика из Красной Слободы, поселка недалеко от города Губа, с которым приходилось ему встречаться несколько раз. Этот родственник рассказал ему о том, что он организовал сейчас в Баку несколько маленьких цехов и  делает в них чулки, женское и мужское белье.

— Сейчас спрос на это большой, — убеждал его родственник. — В магазинах их не найдешь, если найдешь, то качество будет отвратительное. А мы делаем товар качественный, мало уступит фирменным товарам из-за границы.

Вначале у него был один цех, но сразу же после первой партии, которая была реализована в магазинах города, возник большой спрос на его продукцию. Чтобы успеть обслуживать своих заказчиков пришлось земляку Додика открыть друг за другом еще несколько цехов. Тогда и пришло в голову дяди Соломона эта идея самому заняться тем, чтобы организовывать цеха. Почему бы нет. То, что умеет делать один еврей, хоть и «горский», могут и другие. То, что не может делать один еврей, не могут и другие. Так принято было просто считать. Тогда он подумал о своем зяте Додике, у которого особо хорошей работы не было. Он устроился еще в молодости рабочим на одном заводе, так и остался там работать. Как он вспоминал про это, про своего зятя-рабочего, тут же огорчался. Где тут видно, что еврей, да еще не так уж молодой — зятю должно было стукнуть скоро сорок лет — работал рабочим, да еще на заводе, было бы еще на каком-то складе, все ровно на каком, овощном хотя бы, а тут рабочим на заводе. Постыдное для еврея дело. Не то, что  армяне, даже эти бараны -черномазые — азербайжаны или как их, черт бы их побрал, хотят сейчас такое  место найти, где кроме зарплаты можно было бы еще что-то зарабатывать. А то не проживешь же на голую зарплату. То бишь коммунизм строят. Еврею какой коммунизм? Есть у тебя кушать, пить, крыша над головой, накопил на черный день, вот тебе и коммунизм. Никогда нельзя довериться этому миру, а то не знаешь что завтра будет. Ждите, дураки, коммунизм свой, придет он и вы будете все в меду купаться. Еврей-то этому не поверит, еврей знает, что никогда не будет того, что не нужно сильным мира сего. А им это не нужно, чтобы все были богатыми или равными. Нет, настоящий еврей никогда в это не поверит. Тут он вспоминал опять своего зятья Додика, то, что он тоже верил, что коммунизм наступит, надо еще немножко держаться и все будет хорошо, придет этот желанный день равенства и всеобщего благополучия. Когда он слышал от зятья подобные разговоры злился и начинал его отчитывать:

— Додик, посмотри вокруг себя, хоть один еврей или армянин верит в твой коммунизм, кроме русака-дурака? Даже эти, как их, абержаны, стараются только воспользоваться положением и делать себе состояние и деньги. Пойми, что не всегда будет это, то, что сейчас есть. Тебе одному что ли осталось построить этот долбанный коммунизм? Пока не поздно, выброси из головы все эти мысли и ищи себе работу прибыльную, как умные люди, как все евреи и армяне, даже некоторые, как их, азебаржаны.

Додик постепенно действительно стал меняться под влиянием теста и через некоторое время пришел тоже к такому заключению, что нужно действительно найти какую-нибудь другую работу, прибыльную. А коммунизм придет, ему и эта работа не нужно будет. А пока до коммунизма жить-то надо, сколько слушать упреки теста и тещи, жены, родственников за свое нееврейское занятие. Дядя Соломон обрадовался такой перемене зятя и начал, засучив руки, искать для него работу. Но безуспешно: уже везде почти все подобное было занято. «Просыпается народ», — подумал тогда дядя Соломон. А если проснется, то будет худо. Вся прелесть советской системы прежде было в том, что многие спали, когда только умные люди понимали, что нужно делать деньги и не верить этим сказкам о коммунизме. Эти-то были в основном евреи, и армяне тоже вроде, хитрецы эти, и кое-кто из абержан – баран – бараном — тоже что-то понимал. Чем больше спящих, тем более возможности делать себе состояние. Нет, теперь, кажется, времена стали меняться, говорило сердце дяде Соломону, виды видавшему старику. Раньше традиционно работали завскладами и начсбыта можно было сказать только евреи да армяне, иногда, редко правда, и абержаны. Теперь куда он не ходил искать традиционную еврейскую должность для Додика, часто спотыкался на черномазых этих, абержан, даже кое-где русаков встретил. Что, неужели и русаки просыпаются? Во будет беда какая большая, проснись медведь этот глупый. Растопчет всех ведь. Опасность просыпающего медведя на своем месте, а вот работу для зятя он не мог найти, хотя имел связи довольно-таки широкие, а перед зятем стыдно самому становилось, что ничего не мог для него подходящее найти. Тогда он решил организовать такой же цех для Додика, каковой был у земляка из Красной Слободы. Хотя дело было рискованное, не совсем надежное, значит не еврейское, а решил все же зятя к этому еще мало кому известному занятию в новом времени приобщить. Сам он ведь тоже жил мечтой о том, когда-нибудь организовать такое же швейное или трикотажное дело, какое у него было до революции. Но он  теперь стар, не потянет это дело. А зять-то, что как раз надо. А он поможет ему дело наладить. Что ж, нужно попробовать. И пошел он к тому родственнику, занимавшемуся теперь цеховщиной. Тот не скупился и рассказал все, что нужно было для организации подпольного цеха. А на что еврей еврею нужен, если не поможет когда надо? Самое главное это спина в этом деле, объяснил тот, то есть человек с большой должностью, а лучше из органов. Тогда присмотрел дядя Соломон двор подходящий для трикотажного цеха, недалеко от центра города, но  в тихом и мало привлекающем внимание месте. Теперь нужно было взяться за дело. Но прежде чем заняться тем, что подыскивать покровителя из высших органов власти, нужно было придумать как все это дело будет или же могло бы функционировать. К  родственнику Додика собрался он еще раз:

— Рувин, скажи-ка, где можно сырье брать для этого производства на дворе.

Рувин ответил ему, что нужно покупать ворованный материал для трикотажного производства у людей, которые продают его вовсе за недорог, и назвал места где и в какое время эти люди продают их и за какую цену. Больше он ничего не хотел ему рассказывать. Вернувшись от Рувина, дядя Соломон решил все посчитать, как он всегда делал перед тем, чтобы взяться за какое-нибудь дело. Достав счеты, бумагу и ручку, которой писали тогда макая ее в маленьком сосуде, называемом чернильницей, он взялся посчитать выгодно ли было бы начать это дело, исходя из данных за стоимость аренды помещения вместе с электричеством и другими расходами на коммунальные услуги, зарплаты работников, то есть себестоимости товара и цен названных Рувином, за сколько можно было бы продавать продукцию цеха. Но окончив свои расчеты, дядя Соломон разочарованно вздохнул:

— Врет сукин сын.

Это он имел в виду Рувина и то, что он рассказал ему про организацию трикотажного дела. Но он рассказал ему, что-то не то, был уверен дядя Соломон. По его расчетам себестоимость одной пары мужских носков получилась около тридцати копеек, тогда как их можно было продавать оптовикам за пятьдесят копеек. И выгода получалась всего двадцать копеек. Хм…Это что-то мало было похоже на правду. Еврей, если берется за дело, то он рассчитывает на то, чтобы прибыль самое меньшее в три раза больше себестоимости взять. Мало кто согласится на прибыль в двойном размере. А тут даже этого нет, всего полтора раза прибыли. Нет он в это не поверит, что Рувин ради такой прибыли идет на риск. Дядя Соломон пошел еще раз к Рувину и попросил его о том, что он рассказал ему правду, как работает его цех.

— Не ради себя, Рувин, я прошу, а ради зятя, рабочего человека.

Рувин объяснил ему в этот раз, что с самого начала он связан с одной  фабрикой, откуда приносят ему за очень дешево материал для изготовления трикотажных изделий, по ценам значительно ниже, чем можно купить их с рук у незаконных торговцев. Больше он опять дяде Соломону ничего не сказал. Вернувшись домой, дядя Соломон долго думал об этом последнем разговоре с Рувином, пытаясь понять насколько его земляк был честен на этот раз. Он опять не хотел раскрыть все секреты своего дела перед ним, но дал, кажется, какую-то зацепку ему. Дядя Соломон знал еще заведующего складом одной, небольшой правда прядильной фабрики. Тут и решил еще с ним посоветоваться по поводу дела племянника. И тот предложил ему такое: он знает людей, которые могут принести ему ткани, вытащенные из рулонов тканей ткацкой фабрики, из которых он делает вновь нормальные нитки. А из этих ниток он прядет еще раз ткани, из которых можно будет шить одежду — и почему бы не организовать ему с племянником не швейный цех, когда на нем можно заработать больше денег. Что-то не совсем разумными показались дяде Соломону эти высказывания его знакомого и хотел было вначале даже не пустить себе близко эту малопонятную ему затею. А тот увидев колебания на его лице, только иронично усмехнулся:

— Сам посмотри, дядя Соломон. Вот у меня есть уже несколько клиентов, для которых я это делаю, в основном армяне, цеховщики. Их количество растет, смотри… -улыбнулся иронически опять завскладом прядильной фабрики. – Не зря ведь говорят, где еврей — там армянину делать нечего, а где армянин — там еврею…

Дядя Соломон промолчал, хотел что-то в ответ язвительное про его национальность сказать -тот был татарином — но потом решил не связываться.

— Слушай, Юсуф, ты это всерьез или шутишь?

— Какая шутка? – спросил татарин с обидчивым слегка выражением на лице. — Да армяне приходят каждый день ко мне и получают потом от меня готовую ткань, хорошего качества, сам я это делаю лично, а я какой мастер, ты знаешь.

— Хорошо, подумаю, еще, -сказал дядя Соломон задумчиво. – А твой директор знает об этом или нет, посвящаешь ты его в эти дела или как?

— Это уж мое дело, посвящаю или нет, ответил недовольно татарин. Но тут, ты сам знаешь, без руководства ничего не сделаешь, уж как-нибудь да обнаружат. А цену я тебе назову свою, сколько я беру, по- божески однако у меня как всегда.

— И сколько берешь? -спросил дядя Соломон немного встревоженно, потому что цена для него значила не мало, но пытался придать своему лицу спокойное и равнодушное выражение.

—  Да тут за то, что мне приносят, чтобы я делал из него нормальные нитки, плачу я сам, а еще за свою работу. Всего пятнадцать рублей за готовый новый рулон ткани.

— Это разве по — божески?

— Дядя Соломон, никто тебе такую работу дешевле не сделает, поверь мне, если найдешь кого другого, кто тоже подобное делает, и берет меньше чем я, то милости прошу, имей дело лучше с ним.

-Хорошо, я подумаю Юсуф, — ответил вновь задумчиво дядя Соломон и собрался уже уходить.

— Всего хорошего, — сказал ему татарин в этот раз спокойно и равнодушно, — захочешь, пожалуйста приходи, я всегда готов к твоим услугам.

Дядя Соломон, после того как вернулся домой, несколько часов обдумывал сказанное Юсуфом. Ему казалось, что ему сейчас сказал татарин нечто важное. Значит уже в Баку многие начали заводить цеха, также швейные цеха, и в основном армяне да евреи. А они туда, где нет хорошего дохода вряд ли полезут. Значит приобрести дешевую ткань тоже можно, пятнадцать рублей за рулон это не так много, действительно. Но не было времени долго раздумывать, нужно было преступить к делу, раз хоть что-то нашлось для зацепки и для того, чтобы дальше двигаться.

Дядя Соломон, поговорив с Додиком о том, как обстоят дела и сломав последнее сопротивление зятя, больше чем он верующего в наступление коммунизма, решил приступить к делу. Дело, предложенное Юсуфом, похоже было, выглядело даже не плохо. Договорившись с одним двором и приобретав несколько старых швейных машин, оверлок, притащили они все во двор. То, что они теперь арендовали, был ряд нескольких маленьких, невысоких посещений, что называли в Баку «самостройкой» или «нахалстройкой», предназначенные в основном для того, чтобы  сдавать их внаем, не имеющим жилья. Нашли мастера-механика, который все машины настроил, провел проводы по стенам. А сам дядя Соломон смастерил столы для машин и один большой стол для закройки. Теперь нужно было найти работниц-швей и одну мастерицу-закройщицу. Дядя Соломон знал одну женщину, по имени Назакет, которая была очень жива и подвижна, к тому же помышляла что-то в швейном деле, работала нгесколько лет в одной из швейных фабрик Баку. После скандала с руководством фабрики ее выгнали с работы со статьей, записанной в ее трудовую книжку, после чего устроиться на работу было, можно сказать, трудно для нее и сидела она уже с какого времени дома. На предложение дяди Соломана работать в новоорганизованном подпольном швейном цехе закройщицей согласилась она не сразу: боялась ведь женщина. Но после долгих уговоров и убеждений дяди Соломона она все же дала согласие и позже сама же нашла из своих знакомых да подруг, в основном из контингента бывших работниц швейных фабрик и ателье, швей для цеха племянника дяди Соломона. А благодаря своему знакомству со многими заведующими складами дядя Соломон смог по недорогой цене вскоре приобрести и все остальное для запуска швейной мастерской: нитки, пуговицы, замки-молнии, клеевую ткань, иголки и прочее. Теперь нужно было наладить со сбытом. И тут старому и опытному еврею помогли связи. Магеррам, экспедитор одного из районных отделений – райторга — государственного торгового управления — согласился сдавать продукцию швейного цеха его зятя. Можно было шить все, что угодно: рубашки мужские, блузки женские, брюки, юбки,  пиджаки и куртки, даже трусы семейные. А если сил хватит можно было шить еще пальто и плащи.  И  настал наконец-то тот день, когда в первый раз заработали машины в цеху Додика, устроенного через большое усердие дяди. Сшили несколько рубашек и брюк  на пробу, которые пришел посмотреть к концу работы тот самый Магеррам. Он сделал несколько замечаний относительно формы и качества шитья изделий, но в целом одобрил их, и сказал, что можно шить дальше. Через три дня Магеррам приехал на своей машине и загрузил в ее багаж все уже готовые изделия, заплатив вначале наличными договоренную сумму за них: по пять рублей за брюки и по три за рубашки. В следующие дни пробовали сшить еще блузки и семейные трусы, которые через несколько дней опять забрал Магеррам, расплатившись вновь наличными. В тот день он сказал, что хочет приехать в следующий раз за большой партией и пусть шьют  сколько могут, как можно больше, одним словом.

Додик, кажущийся всю жизнь человеком пассивным и вялым, будто с началом швейного дела оживил и скоро вникнув в суть его, начал организовывать его по своему усмотрению. Он решил, что и тут все ровно нужен план, то есть каждая работница должна знать сколько должна она суметь шить за один день из каждого изделия. Посоветовавшись с Назакет, он установил такую норму: в день каждая должна выполнить план в количестве трех рубашек и двух брюк, а если шьют вместе них блузку, то учитывая ее относительную сложность, трех блузок в день. А семейных трусов, если только заниматься ими, можно было шить и штук пятнадцать в день. В случае необходимости можно было комбинировать шитье одного изделия с другим.

Дядя Соломон не оставлял своего племянника даже после того, когда  швейное дело было относительно налажено. Он приходил к нему во двор, как находил свободное время от работы. Он чувствовал, что племянник начал увлекаться этим совершенно новым для него делом и ожил как бы. «Ведь в каждом еврее это есть — это жилка деловитости»,- думал он с гордостью. Но кажется теперь и этого племянника удалось как-то устроить, теперь может быть спокоен. Но с другой стороны он понимал, что работа эта, чем был занят племянник опасна и рискованна. Но какая работа не рискованна  в наше время? — Любая. Если взять его к примеру работу. Он бывало, что продавал комплект новой сантехники из склада. Начальнику говорил, что продает, допустим, за двадцать рублей, из чего тот требовал себе пятнадцать рублей, а ему оставлял всего пять рублей. А дядя Соломон продавал это на самом деле за тридцать рублей и оставалось ему итого пополам с директором. Но это происходило редко, за месяц он мог бы спустить только два, максимум три таких полных комплекта. А писал их в тетради об имуществе как испорченные или бракованные на заводе или же получившие ущерб на складе случайно. Когда приходила комиссия, директор собирал со всех работников денег и сам рассчитывался с ней. А у дяди Соломона требовал еще дополнительно те пять рублей, которые оставались ему от продажи комплекта. Дядя Соломон продавал еще какие-то краны, отдельные душ — краны, унитаз или бочок от него или другие мелкие детали  торгующим нелегально, так и покрывал отобранное у него директором-азербайджанцем, которого он считал человеком жадным, даже чуть ли не хищником. Но могло бы в один день такая комиссия придти, с которой не удалось договориться директору, откупить их и тогда они обнаружив недостачу на его складе, оформили бы это как хищение народного имущества. Директор свалил бы все на него, чтобы самому избежать от ответственности, хотя конечно ему тоже досталось бы. И дядя Соломон не стал бы ради него скрывать перед следствием, что он в курсе всегда всех дел был и получал от него большую часть проданного. Тогда и ему и его директору-негодяю не сбежать было бы тюрьмы.  С таким риском жили все, не только он своим директором, кто хотел иметь более не менее благоприятные  жизненные условия. Ведь нужно было для этого делать очень много нелегального, воровать, но суметь также и сводить концы с концами в работе, что недостача не выглядела явной. Хотя при желании любая комиссия могла бы обнаружить ее, если тщательно проверить. Ведь всю недостачу можно было скрыть только поверхностно. Почему столько бракованного, могли бы спросить. Почему не вернули обратно на завод, если обнаружили брак или списали не сразу? Почему так часто ломаются у вас на складе вещи? где тогда их поломки? и от той ли сломанной вещи она действительно есть? Удовлетворить такие вопросы можно было только в том случае, если уже комиссия была прибрана к рукам, то есть с ней уже договорились о том, сколько им будет заплачено за их «труд». Обычно так и протекала жизнь теперь в последнее время. Все меньше оказывалось людей, которые не хотели бы, на пойманном воровстве предприятий что-то самому заиметь. Прежде было конечно по-другому. Прежде и воровать желающих как бы было меньше. Что-то будто с людьми стало  с приходом Хрущева. А с его уходом воровства из предприятий стало еще больше. Теперь многих уже не устраивает прежняя жизнь. Многие жить по лучше одеваться, по лучше кормиться, а еще эти машины. Как вышли «Жигули», так теперь каждый о них мечтает. А на них-то нужны деньги, где их возьмешь, если не будешь воровать с места работы или не будешь чем-то этаким нелегально торговать? Это начальники да директора везде сейчас взятки берут и жизнь себе райскую стараются устроить. А те, кому не досталось тепленького и доходного местечка, должен рисковать еще больше — открыть подпольный цех, допустим, как его племянник. Да хотя нынче заработать деньги в любом деле рискованно, но цеховщина, кажется, еще больше рискованна. Но зато она как бы прибыльнее.

Так себя успокаивал старый еврей, когда лезли ему в голову эти обеспокоивающие его мысли на счет дела племянника. А Додику нужна была спина и надежная спина теперь из вышестоящих. Дядя Соломон успел позаботиться  об этом тоже еще до начала запуска швейной мастерской. Как стало казаться ему дело швейное реальным, а главное прибыльным, он начал искать покровителя для племянника. Вскоре его свели с заместителем начальника городского управления милиции. Тот дал свое согласие на то. Чтобы покрывать Додика, если он начнет подпольное швейное дело. Только после этого дядя Соломон со спокойным сердцем дал добро племяннику открыть цех.

И ходил к нему часто все ровно, беспокоясь за Додика, хотя уже замечал, что тот исправляется своим новым делом и работает даже вдохновенно. Один раз вызвал тот самый начальник из городского управления милиции и сказал, что он приходил с племянником. Тут он справившись вначале о новом цехе, о доходах, поставил вопрос о том, что нужно расширить дело, открывать несколько новых цехов. Додик с дядей пожаловались на отсутствие у них денег для этого, ведь это требовало бы новые вложения и немалые. Тогда и сказал им начальник, что возьмет Додика к одному процентщику, который имеет эти деньги и даст Додику хоть под проценты, но небольшие. И взяв у процентщиков нужную сумму под небольшие, действительно проценты, Додик открыл еще несколько новых цехов. Он договаривался для этого с хозяевами таких же небольших дворов, в одном из которых он уже снимал помещение для своего цеха и расширил свое дело значительно, как хотели начальники, опекающие его. И со временем цехов у него стало пять. Действительно, никто не приходил, никто его не беспокоил и не спрашивал его о том, чем он тут занимается. Только вот соседи, кажется, немного косились, когда въезжала из одного двора загруженный до отказа полуавтобус, купленный им, чтобы развозить сшитое по торговым участкам города. Но Додик старался не обращать на это внимание и всегда вежливо здоровался со всеми,  кого поблизости своих цехов встречал.

С восьми часов утра он начал появляться в своих цехах, расположенных не так уж далеко друг от друга, проверяя все: во время ли приходили и уходили рабочие, качество шитья(он начал уже разбираться в хорошо и плохо сшитом),

достаток материалов и всех мелких принадлежностей до иголок и ниток. Потом развозил на полуавтобусе сшитые одежды по универмагам, магазинам промышленных товаров и одежды Баку. Он вначале всех их аккуратно складывал в картонные коробки и грузил в машину, у которой только впереди имелись стекла и увидеть невозможно было, что машина полная. Хотя бывало, что его останавливала милиция дорожная и проверяла груз. У него была с собой всегда накладные — сопроводительные документы для груза с печатью универмагов или других магазинов, на которых он ставил число только перед выездом из цеха. Но если с проверкой вошли бы далеко, он все ровно знал, что в крайнем случае сказав имя заместителя начальника городского управления милиции мог бы вырваться из лап проверяющих.

Деньги получал он от  универмагов и магазинов наличными, в основном мелкими деньгами от их выручек. Там их смешали с товарами из фабрик, которые все ровно плохо продавались или вообще не продавались. Чтобы количество товаров на данный период соответствовало тому, что было действительно отпущено фабриками, они прятали какую-то их  часть, вместо их кладя сшитое Додиком или то, что они приобретали от других подпольных цехов. Если они брали у Додика, скажем, сорок рубашек, двадцать брюк и десять блузок, то прятали в таком же количестве из них, полученных от государственных фабрик. Как правило, товары, подпольно произведенные, шли куда лучше, чем продукция государственных фабрик. Те  отложенные товары государственных фабрик они показывали как непроданное, как бы на их месте продавая цеховое, а  их держали и записывали как непродаваемое и иногда даже возвращали обратно на фабрику. Но фабрика принимала их, но продолжала все равно шить товары с таким же низким качеством. То, что они шили, постепенно перестали носить люди, за исключением самого низкого слоя населения, который тоже всегда жаловался на их слишком низкое качество и недолговечность. С появлением товаров из подпольных цехов, большая часть населения стало носить их, а более обеспеченные производимое только в других странах. Но при этом каждая швейная фабрика должна была произвести определенный объем, даже честно превышать его, несмотря на то, что спроса на эту продукцию не было, все ровно нужно было производить и как можно больше производить, за что можно было еще у государства всякие награды получать. Значит, главное было что? Государство хотело, что все его люди работали и были заняты. Как бы многие производства здесь не были бессмысленными, они помогали обеспечить всех работой, что было немаловажно. Когда все были заняты работой, они казались себе значимыми людьми, и еще у них мало было времени о чем-то другом думать.

Додику дядя Соломон хоть и стал ходить теперь меньше, но рад был за его успех. За то, что за короткое время племянник так изменился, в чем было и не мало его заслуг. Из вялого, равнодушного ко многому человека, надеющегося на то, что государство все равно о нем заботится, он превратился в человека дельного, живого и подтянутого. Додик всеми своими пятью цехами управлял как хорошо наложенным механизмом, выдающим нужное количество и качество товаров в определенный срок. Товары его шли везде хорошо и заказы на них даже все время увеличивались. Чтобы успеть, Додик установил в своих цехах дополнительное рабочее время, платя за него полтора раза больше обычного. Зная о таких нововведениях племянника дядя Соломон удивлялся: ведь этих людей можно же было заставить работать и в дополнительное время за  те же деньги, что им платил. Что это за идеи приходят ему в голову, ублажить люд рабочий. Этих черномазых знает он хорошо, дай им палец, руку всю откусят, так зачем же нужно баловать их? Он собирался зятю это объяснять, что плати им прежнее(и так им ты неплохо платишь, лучше чем где-либо), они даже рад будут за дополнительный заработок и ты больше заработаешь. Зачем же отдаешь свое добро чужим, думаешь ценить они тебя за это будут? Да, они дураком тебя за это считают, эти черномазые, кроме кулака они ничего другого  в жизни не видели. На них нужно давить и давить всегда, а то на они на голову сядут. Посмотри, как свои-то с ними обращаются, хуже чем со скотами. Тебе, что ли осталось их жалеть? да еще такие поблажки для них устраивать? Но Додик был непоколебим. Он действительно как будто становился другим человеком, получавшим огромное удовольствие от своей работы, от общения с простыми рабочими женщинами, которых он нанимал и от всего того, что протекало вокруг его цехов. Ему нравилось самому трудиться в своих цехах. Ящики со сшитой одеждой грузил и разгружал он всегда сам, развозил их по магазинам тоже сам. Кроме того, видя недостатки в цехах или какие-то поломки, сам принимался их чинить. Он заботился о том, что было зимой не холодно, а летом не жарко в помещениях, в которых работали швеи, также имели они все бытовые удобства. Он знал, что во многих цехах, которые в основном находились в сырых подвальных помещениях, хоть и платят швеям больше чем на фабрике, но относятся к ним, действительно, как к скотам — в этом дядя Соломон был прав. Но, что это же не означало, что и он должен был так относиться к своим работницам? Додик будучи прежде сам рабочим и зная что такое нужда, жалел этих женщин, у которых кроме своих рук, как орудия труда продавать было нечего. Он даже заботился о них, интересовался с их проблемами, пытался всегда помогать. А со временем по мере того, какова была прибыль от производства, стал и награждать их.

Со временем Додик делал успехи в своем нелегальном производстве. Все больше магазинов интересовались сшитой им одеждой, которая, безусловно была куда лучше производимой на фабрике, хотя значительно уступала привозимой из-за границы. Магазины продавали товары от Додика или от других цехов куда охотнее, чем произведенные на фабриках. А те стали все чаще посылать обратно, как непродаваемое, и не только одежду.

Постепенно стали появляться в Баку и обувные подпольные цеха и цеха, в которых делали всякое из кожи.  И получалось так, что фабрики, которые должны были выполнять план по производству, скажем, одежды или обуви, получали свою продукцию обратно, как некачественную, но продолжали все равно делать тот же товар с таким качеством- план-то нужно было выполнять. Очень долго не знали что делать с этими залежавшими годами грудами товаров, к которым прибавлялось все больше и больше с другой стороны. Иногда рассказывали о том, что эти товары уничтожают потом, когда их бывает некуда больше класть, путем сожжения. Или же вторично используют их как сырье для повторного производства такого же товара. Однажды все же нашли другой выход из этого создавшегося нелепого положения. По всей стране стали открывать новые магазины со сниженными ценами, в которых стали продавать залежалые товары за копейки, что действительно заслужило внимания населения и дешевые, хоть некачественные товары стали действительно покупать. Хоть иногда они были  выцветавшие от многолетней залежалости, кое-где даже рваные и потертые, а иногда, если это были парные предметы, один не соответствовал другому, все равно народ, будучи охотником за дешевизной, брал их.

И все равно «цеховщина» процветала. С одной стороны постепенно у всех предприятий, больших и маленьких, стали появляться как бы свои «хозяева», которые ничем внешне особенно не отличались от своих предшественников, занимая ту жу должность директора. Это были времена правления Брежнева, когда у людей стали появляться вновь зародыши чувства собственности, хотя в иной форме. Основным хозяином оставалось все-таки государство, но собственническое чувство людей к народному добру теперь заключалось в том, что как можно самому больше пользоваться им. И тут все образовывалось по иерархической лестнице, от простого рабочего до директора. Директор располагал тем, чтобы руководить самому всеми махинациями, чтобы больше обмануть государство. Это касалось и  продажи сырья в сторону и  сверхпланового нелегального производства, из чего он брал также прибыль, все больше списывая нанесенный ущерб государству.

Дела Додика продолжали идти в гору. Постепенно он стал также уважаемым человеком не только среди горских евреев, также среди своих родственников, из другой еврейской среды Баку, называемых «европейскими евреями».

Бывший товарищ дяди Соломона по работе армянин Арам, уходя с той работы, открыл маленькую сапожную будочку, в которой он вовсе неплохо стал зарабатывать, поскольку, как здесь было принято считать, из армян выходили всегда хорошие мастера. Если кому-то нужно было построить дом, сарай или какую-либо застройку на собственном участке или же сделать ремонт, то всегда обращались к армянским мастерам. Традиционно шли также больше к тому ремесленнику, сапожнику, портному,  шапочнику, даже   ювелиру, имевшему армянскую национальность. Армяне, будучи народом более организованным и дисциплинированным, на этом поприще имели всегда больше успех в этих краях, чем азербайджанцы, традиционными занятиями многих из которых являлись животноводство и земледелие. Особенно в тех местах, где  традиции исторических кочевых племен были еще сильны. После присоединения к России, армяне, пользующиеся особой благосклонностью русских царей и покровительством православной церкви, стали себя чувствовать в Азербайджане как рыбы в воде. Это  и перечисленные выше национальные черты дали им возможность взять в свои руки многие деловые области, контролировать многие доходные отрасли. Здесь были удачны и евреи «европейские», хотя о поддержке, оказываемой армянам, говорить здесь не приходится. Евреям помогали их деловые качества и безмерная толерантность азербайджанского народа, которую они при себе считали глупостью и прекрасно ею пользовались. Несмотря на религиозные различия между азербайджанцами, «горскими» евреями и армянами, их объединяло много общего: почти единая или очень похожая культура, быт, искусство. «Европейские» же евреи, приехавшие позже в эту страну, называемой Азербайджаном, никак не могли понять причину схожести этих культур и того, что объединяло эти три народа, три религии. Они пытались их всегда различить, выработать к каждому свой подход по своей привычке, приобретенной в других частях великой русской империи, откуда они, в большинство своем, сюда переезжали. Но не всегда им это удавалось. Сами «европейские евреи» и также русские-старообрядцы, приехавшие в Азербайджан еще во времена Екатерины Великой, держались в этой стране особняком и пытались всячески сохранить свою культуру, оставаясь при этом совершенно чуждыми к самой азербайджанской культуре, считая ее презренной, низкой и чуть еще не враждебной. А армяне, «горские» евреи и азербайджанцы кроме всего прочего  имели еще почти одинаковую музыку, очень много схожих традиций в своих национальных культурах. Часто они даже спорили между собой, кому в действительности принадлежат те или другие элементы культуры, имеющие место в каждой из этих культур. Я уверен, что это является одной из загадок этой древней страны — Азербайджана, которую будут изучать в будущем лучше.

 

Времена менялись. Вскоре стали говорить о том, что на пост первого секретаря Азербайджана назначен генерал, работавший всю жизнь в КГБ. У этого генерала вся жизнь была окутана в таинственность. Сведений ни о его происхождении, ни прежних дел почти не было или же они противоречили друг другу. Он сам говорил, что из Нахичевани, при этом говорил на диалекте азербайджанского языка, который используется азербайджанцами из Армении. Ни в чем у него не замечался хотя бы след мусульманского воспитания, поэтому у народа ходил слух о том, что он армянин или же езидский курд. Генерал взялся за республику жестко. Вскоре во многих предприятиях были проведены основательные проверки, многие были сняты с должностей или же отправлены в тюрьму. О генерале говорили еще, будто он, переодеваясь в простого труженика, ходил по предприятиям, фабрикам, даже по магазинам и, устанавливая несправедливость, воровство, наказывал всегда виновных. Этого в действительности, конечно же, генерал не делал. Но он, зная о чаяниях азербайджанского народа, умел играть внешне в хорошего, справедливого правителя, в самом деле творя одно беззаконие и беспокоясь только о своих родственниках. Здесь сказываются вера и надежда азербайджанского народа, связанные со «справедливым правителем». Так же здесь любили и почитали Сталина, считая его воплощением своих мечт о справедливом правителе, о сильной карающей руке. Что касается генерала, то он вскоре возвел в Азербайджане принцип землячества, искусственно разделяя этим азербайджанский народ по регионам, что хотел бы делать только его ярый враг. В его времена правили в Азербайджане азербайджанцы — выходцы из Армении, называемые у народа «иреванцами», и Нахичевани. Отдавая привилегии одним, он утруждал еще больше и без того тяжелое существование других. Это создало хорошие условия для этнических меньшинств, в первую очередь для евреев и армян, которые как бы оставались на стороне от межклановой и межплеменной борьбы между азербайджанцами, чтобы завоевать хорошее положение, особенно в столице. Взяточничество, преступность органов власти доходили в это время до самих невиданных и   неслыханных масштабов. Генерал, внешне прикрываясь как коммунистическими идеалами и требованиями партии так и идеалами азербайджанского народа о справедливом правителе, обманывал на самом деле всех: и народ азербайджанский и партию коммунистов, а даже тех, кого он вроде бы поддерживал как земляков, натравливая их в самом деле против населения других регионов, также как и тех против них. В годы его правления положение последних становилось особенно тяжело и невыносимо. В это же время также начался массовый отток азербайджанцев в Россию и другие республики Советского Союза, а дальше сумели они распространиться по всему миру. Сегодня в мире нет не то, что ни одного государства, но даже ни одного острова, где бы ни проживали азербайджанцы. Азербайджанцы, притесненные, обнищавшие, подавленные и униженные, стали во времена правления генерала и его клана изгоями из своей родины.

 

Арам не хотел довольствоваться одной сапожной будкой и вскоре решил организовать на своем дворе один подпольный цех для кожаных изделий. Стал он вскоре изготавливать ремни брючные, пояса женские, сумки, ремешки для часов, кошельки и все возможное, что можно было сделать из кожи. Все это стало у него продаваться очень хорошо и стало приносить ему ощутимые доходы. Арам только не закрыл свою будку, хоть его сапожное дело осталось в тени цехового, а стал того использовать прикрытием. Так что его продолжали звать «сапожником Арамом», а он стал в самом деле содержателем подпольного кожаного хозяйства, продукцию которого частично реализовал через свою будку и частично отдавал также магазинам, создавая конкуренцию фабрикам своими изделиями, которые отличались куда лучшим качеством, чем производимое на них. Арам, безусловно, тоже понимал необходимость того, что нужно иметь покровителя из высшей власти и его свели его же друзья-армяне с одним армянином, работающем в республиканской прокуратуре: армяне особенно не доверяли начальникам-азербайджанцам, считая их грубыми, примитивными и жадными, как и все азербайджанцы, хотя иногда говорили, что и «среди азербайджанцев тоже иногда попадаются хорошие». А насколько это возможно, нужно иметь дело со своими армянами. Дело Арама процветало. Он разбогател вскоре, но старался не демонстрировать это, а наоборот скрыть. Он оставался в глазах у народа все тем же сапожником, сам продолжал сидеть в своей маленькой собачей будке весь день, редко оттуда отлучаясь. Дело кожаное воротили двое его сыновей, Армен и Самвел, которым помогала и еще дочь Ануш. Ребята были толковые, быстро освоили это новое ремесло и кожаное хозяйство и умело управляли им. Обоих сыновей — Ашоту было лет двадцать пять, Самвелу двадцать один — отец уже успел поженить, и обоих на армянках. А Ануш, дочь Арама, хоть и в институт не поступила, как хотела, смогла устроиться секретаршей в райком партии. На нее уже давно сватались и армяне, и азербайджанцы, и русские, и евреи, и грузины, и лезгины, живущие в этом древнем и красивом городе. Но Арам пока не торопился выдать ее замуж. Нравился ли кто-то ей самой, было вопросом незначительным. Будучи человеком традиционным и авторитарным семьянином, он собирался это сам решать, конечно, не без своей жены, за кого выдать дочь. А тут сватались на нее  теперь все больше азербайджанцев.  «Только за мусульманина никогда не выдам свою дочь»- говорил он своей жене и считал, что мусульмане это народ неразумный и хаотичный, хотя сам он дружил кое с кем тоже из мусульман. А Ануш была действительно красавицей. Длинные, черные и блестящие, как шкура молодой пантеры, волосы, глубокие как бездонные воды глаза, полные твердые груди, белая и мягкая кожа, тонкая талия, стройный высокий стан делали ее непревзойденной красавицей вокруг. Бакинские мужчины, как и все восточные мужчины, могут глядеть на женщину долго, если она полная, с толстыми бедрами или одевается экстравагантно, с желанием  овладеть ею, а если она красива и кажется невинной, то провожают ее взглядами, отражающими романтическую  тоску. Ануш вызывала у мужчин именно второе чувство; ею восхищались и любовались ее красотой, еще чистотой и доброжелательностью, отраженные в его открытом взгляде.

Благодаря умению сыновей, вскоре кожаный цех Арама стал одним из самых лучших и производительных в городе. От заказов предварительных, поступающих заранее от клиентов отбоя не было. Все шло хорошо, каждый месяц он давал договоренную сумму денег своему знакомому-армянину из республиканской прокуратуры, и тот действительно защищал его, если какие-либо у него возникали трудности. Во время их очередной встречи только тот предупредил Арама, что ему нужно быть осторожным: намечаются крупные проверки и до его цеха тоже могут добраться, а тут он даже вряд ли сможет ему помочь, поскольку организовано все это из Москвы. Решив слушаться совету своего покровителя,  Арам закрыл свой цех, а сыновей устроил работать – одного рабочим на стройку, другого слесарем на завод – временно, конечно, поскольку армяне, как известно, не любят делать тяжелую работу.  А клиентам он всем отказал, после того как раздал последнюю партию товара, сказав, что дело свое он прекращает, а в самом деле решил подождать до лучших времен. Только машины для изготовления изделий из кожи и ее обработки, столы и небольшую часть сырья он оставил в подвале своем, где раньше находился цех. Их Арам намеривался убрать в ближайшие дни куда-нибудь подальше или же продавать кому-нибудь, но пока времени для этого не было, поскольку он хлопотал для устройства сыновей на работу. А в будке у него осталось  несколько ремней, сумок и перчаток, которые он продолжал предлагать клиентам, посещающим его.

Однажды в его маленькую будку пришли двое молодых ребят, скорее всего, студенты, как видно было, приехавшие из провинции.

— Что вам надо? — спросил Арам у молодых ребят на азербайджанском, которым он превосходно владел, если не учесть легкий акцент, который ощущается у армян говорящих на этом языке.

— Ремень ищем, — ответил один из них, небольшого роста, худощавый, но с красным и отражающее здоровье и силу лицом.

— Для себя ищешь, один? — спросил Арам юношу.

— Мне нужен тоже один, — сказал другой, высокого роста, в отличие от первого, с широкими плечами, коренастый студент.

Что-то его тон не понравился Араму. Для студента, приехавшего из провинции, он говорил слишком уверенно. Арам начал колебаться: будто здесь что-то не то, какими-то они  не искренними кажутся, эти ребята. Но потом старался себя успокоить: что еще может быть; ребята простые, из района, студенты, видно это все невооруженным глазом. Он предложил им два ремня, из оставшихся у него в небольшом количестве в будке.

— Сколько стоит ремень? — спросил его тот маленький красноватый студент.

— Три рубля каждый, -ответил Арам, подавляя свою тревогу, вызванную опять необычным, уверенным поведением деревенского парня.

— А дешевле нельзя? — спросил здоровенный студент, как он только успел назвать цену.

— Ладно, заплатите за два ремня пять рублей на двоих, вижу, что студенты, — сказал Арам тоже торопливо, имея теперь желания как можно быстрее избавиться от студентов.

Студенты заплатили пять рублей, взяли оба ремня и ушли. Тревога Арама улеглась; он продолжал опять стучать молотком и забивать гвозди в подошву одной старой ботинки.

Где-то через час студенты вернулись и не одни: с ними были два других — один молодой, около тридцати лет, а один относительно пожилой — мужчины. Эти говорили на русском, хотя один был явно местный, а другой, похоже, приезжий.

— Есть у тебя еще ремень? — спросил молодой мужчина, когда Арам, на стук открыл дверцу своей будки.

Арам как будто язык проглотил; сердце у него стало биться как никогда в жизни. «Неужели проверка это была, эти студенты?», — молниеносно пронеслось в его голове.

Вчетвером зайдя в его маленькую будку, где такое количество людей еле помещалось, они стали внимательно осматривать все ее углы.

— Ремень есть, я тебя спросил? — повторил молодой мужчина свой вопрос еще раз,

в этот раз немножко сердито. -Мне тоже нужен один.

Арам, весь трясясь от страха, показал на угол будки, где висела еще пара последних ремней.

— Сколько стоит? — спросил тот самый мужчина, опять сердито.

— Пять… десят копеек, — еле вымолвил Арам.

— Давай их сюда, — сказал необычный и недовольный покупатель, и взяв оба в свои руки, протянул ему один железный рубль с изображением лысой головы Ленина.

Да, конечно же, это были работники из органов. Арам знал их еще по тому, как они держались. Хотя другой, видимо, приехавший из Москвы, старался казаться как можно скромным. В другое время он бы отказался брать деньги. Дарил бы эти чертовые ремни этим важным людям, с которыми лучше было бы не иметь вовсе дела. А сейчас колебался; брать деньги, не брать? Не знал он как поступать было бы правильнее? То, что и с такими людьми шутки плохи, он знал хорошо. Как он не догадался, что эти студенты подсадные утки, что их кто-то послал сюда, а не сами за ремнями пришли. Всю жизнь был он осторожен, почти никогда не ошибался, когда что-то «налево» нужно было продавать. Он всегда чуял человека, стоящего перед собой и чуть не разгадывал его мысли. Но тут какие-то студенты его обманули. Его подкупил их слишком простой и провинциальный вид, и даже пожалел он их и продал ремни им дешевле. А может все-таки они не из какой-нибудь инспекции, а просто покупатели, встретили ребят на улице, заинтересовались ремнями, купленными ими и решили такие же самим приобрести. Хотя вид у них очень строгий и поведение слишком уверенное.

— Так вы продаете в этой будке к тому же еще и ремни, кроме того, как чините и шьете обувь? — спросил в этот раз другой посетитель, также одетый в строгий костюм и привязавший галстук- этот разговаривал куда вежливее, чем другой, что давало основание Араму предполагать, что скорее всего он приехал из столицы. — А где вы их берете, эти ремни?

Арам опять не знал что и как отвечать. К его счастью последние сумки и другие остатки от производимых им кожаных изделий буквально в предыдущий день ушли и, кроме этих ремней, у него теперь в наличии ничего не было.  На какое-то он время задумался. Он знал, что нужно всегда говорить таким людям нечто такое, которое очень похоже на правду, но при этом ею не является; если кто-то даже чувствует малоправдивость такого выказывания, то все равно нужно настаивать на своем, пока тебе не докажут обратное.

— Это от моего друга Хачика, он покупал для себя, для меня и для моих сыновей, в подарок, когда в Ереван ездил. Потом нам эти ремни  не понравились и решили все их продать, — сказал Арам медленно, но как можно увереннее.

— За сколько ты продал, говоришь, ремни этим ребятам? — спросил его еще раз местный.

— Да…Тоже…- Нет, тут, кажется, попался. Разница все-таки огромная. Где пять рублей за два ремня, а где рубль? — Я уже забыл, — сказал он, — посмотрев со страхом и волнением на студентов, стоящих до сих пор с опущенными, то ли от стыда, то ли от волнения головами вниз.

Теперь тот местный мужчина задал этот же вопрос студентам:

— За сколько он продал вам эти ремни?

Ребята продолжали молчать, стоя в том же положении.

— Сколько вы заплатили ему за два ремня? — спросил мужчина в этот раз менее церемонно. — Где они, а ну-ка покажите! — покричал он даже на молодых ребят.

Оба студента достали из карманов своих пальто по ремню, которые они приобрели у Арама.

— Сколько они заплатили тебе за эти ремни? — спросил молодой, по видимому действительно юрист и местный, у Арама еще менее вежливо на этот раз.

— Не помню, клянусь богом, здоровьем моих детей, не помню, — ответил Арам  дрожащим голосом; теперь у него не оставалось сомнений на счет того, что эти люди являлись работниками органов, скорее всего даже входили в ту самую столичную инспекцию, о которой предупреждал Арама его опекун из прокуратуры. А студентов они использовали как, действительно, подсадных уток.

— Сколько заплатил ты за ремень? — начал все тот же юрист напирать на того, ростом маленького, из молодых ребят.

— Три рубля…Нет, за два ремня пять рублей… — еле выговорил тоже допрашиваемый студент.

— Ты подтверждаешь то, что сказал твой товарищ? — спросил он на этот раз другого студента.

—  Да, — ответил другой без особых смущений. — Мы заплатили пять рублей за два ремня.

В тот день прямо в будке был составлен протокол о продаже по спекулянтской цене ремней студентам, что кроме всех присутствующих пришлось подписать и самому Араму под напором незваных гостей. Перед этим, конечно  же, эти два мужчины предъявляли ему свои документы о своих полномочиях и подтвердили сомнения бакинского армянина по поводу того, что они входили в эту же инспекцию, которой он так опасался.  Но этим беда не кончилась, мужчины решили еще обыскать его дом. Там хоть они действующего подпольного производства не нашли, но обнаружили его признаки: станки для обработки и шитья кожи, столы, приспособленные для этих дел и небольшую часть сырья. У юристов оказался даже фотоаппарат с собой. Они все это сфотографировали, составили новый протокол, используя  студентов на этот раз как понятых. Через несколько дней вызвали Арама в городскую прокуратуру на допрос, там же его и арестовали. Следствие длилось долго и только через год состоялся суд,  довольно громкий суд, не только над ним но и над многими цеховиками Баку, о котором писали и говорили еще долго по всей стране, резко критикуя деятельность и нравы, чуждые людям коммунизма, присущие этим «обманщикам и похитителям народного добра».

Додик успел аж поднять число своих цехов до двух десятков. Огромное количество людей работало теперь в его цехах, которые изготавливали в день большое количество швейных изделий. Он теперь обеспечивал не только магазины Баку своим относительно производимого на фабриках качественным товаром, за его товаром приезжали теперь также из Грузии и Армении, Дагестана, из некоторых районов Северного Кавказа,  Туркменистана и Узбекистана. Он стал настоящим швейным магнатом Баку и очень богатым человеком. В день каждый из его цехов давал несколько сотен рублей дохода, с чем, правда, приходилось ему поделиться с кое с кем. Опекунов из числа занимающих высокие должности в органах власти стали у него тоже больше, чем прежде, даже на уровне министерства внутренних дел. Его действительно хорошо опекали, и почти ни с кем он не имел проблему за свою, столь разветвлявшуюся работу. Только, кажется, его забыли предупредить о готовящейся в Москве инспекции для ликвидации подпольных  цехов. Все цеха Додика застали в рабочем состоянии, вначале арестовали всех даже работающих в них, потом, правда, всех отпустили, кроме самого Додика и активно помогавших ему в его нелегальном производстве. Правда, инспекции удалось еще проследив за его машинами, доставляющими товар в торговые предприятия, выявить работников государственной торговли, которым пришлось тоже стать перед судом, как и некоторым приехавшим за додиковым товаром в Баку из других регионов. В ходе следствия по делу цеховиков Баку инспекции удалось также выявить многочисленных работников органов, помогавших и опекавших как цеховиков, так и сбытчиков нелегальных товаров. Но ни Арам, ни Додик не назвали имена своих опекунов из власти, спасая их от позора и возможного ареста. Додик также не назвал свой финансовый источник, то, у кого он брал деньги взаем, то есть Гулама с его отцом, сославшись на то, что будто  у него изначально была сэкономлена определенная сумма денег, с чем он и начал свое подпольное производство. О нем именно писали газеты тогда много, о Давуде Шамаилове из горно-еврейской «Красной Слободы» вблизи города Губа, как о  большом и опасном похитителе, преступнике и мошеннике. Все цеховики Баку получили большие сроки тюрьмы, их соучастники относительно меньшие. Араму, который отрицал также причастность семьи к его подпольной деятельности и все взял на себя, дали двенадцать лет, а Додика нарекли на высшее наказание — расстрел. Додик сидел в баиловской тюрьме Баку в одиночной камере и ждал исполнения этого жестокого приговора. Говорили, что, настолько он казался теперь опасным  преступником, что над ним стояла усиленная охрана, боясь его побега, и заставляли его часто даже в камере своей стоять на одной ноге.

Это были слухи, распространившиеся среди населения Баку. Только дяде Соломону было не до этих слухов, он переживал сильно за судьбу зятя теперь и где-то чувствовал себя в таком ее сложении виноватым. Дядя Соломон теперь всеми силами старался как-то найти возможность смягчить хотя бы приговор Додика, заменить расстрел на тюремный срок. Наум Либерман — самый известный и авторитетный адвокат в Баку того времени взялся за это дело, после того как дядя Соломон пришел к нему  и обещал все нести расходы по его ведению . Это стоило опытному и старому адвокату немалого труда, да помогли еще его личные связи в органах как в Баку, так и в Москве. Так Либерман добился того, чтобы заменили расстрел на максимальный тюремный срок, что составляло тогда пятнадцать лет, после того как по апелляции дело Додика было еще раз рассмотрено Верховным Судом Азербайджана.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

Самуил — горский еврей и дальний родственник Додика работал на одном из бакинских заводов, выпускающем  нефтяные оборудования и являлся  заместителем начальника сбыта. Начальник сбыта Николай был россиянином, но уже давно жил в Баку. Еще в молодости он стал членом партии, считался активистом, был награжден многократно грамотами и медалями за хороший труд. На этом заводе он считался тоже хорошим работником, работал долго начальником цеха. Единственным недостатком его считали то, что он любил выпивать. Только за все его заслуги и добросовестность очень долго это терпели. Но стал он иногда даже на работе выпивать, это и стало причиной тому, что его перевели в начальники сбыта, где вроде бы ответственности требовалось меньше. Работой новой Николай справлялся тоже хорошо, но пить он также продолжал как и прежде. Постепенно он почему-то не стал устраивать руководство завода, которое тогда и решило пристроить к нему Самуиля как второго человека в отделе сбыта, хотя такой должности прежде вовсе не существовало. Как Самуил пришел в этот отдел, руководители завода начали считаться только с ним. Куда, когда и сколько отпускать товар — теперь это проходило только через него. А Николай вел только отчеты и другие бумажные дела. Все больше он чуял, что Самуил занят вроде какими-то еще темными делами  и делает это сообща с руководством. Они продавали, то есть, часть оборудования в сторону, «налево», без документов и присваивали себе деньги. Николай это понял и решил за этим следить и выяснить, как это делается. Скоро он выяснил для себя всю схему этой, как он считал, преступной и грязной работы внутри завода. Часть продукции заранее и заведомо выпускалось бракованной, но объявлялось таковой еще большая часть товаров, что было в самом деле. Из сырья, которое уходило как бы на эту бракованную продукцию, производилось в самом деле другое и более качественное, что и потом продавалось «налево». «Нет. Я так это не оставлю, сообщу куда следует, пусть сажают в тюрьму этих врагов народа», — решил он при себе. Вначале он попал на прием первого секретаря отделения района Баку, на территории которого находился завод. Первый секретарь принял его почтительно, сказав, что и ему трудовые заслуги Николая известны. Выслушав его внимательно, первый секретарь обещал ему, что во всем он разберется и поручит исполнительному комитету дать указание как милиции так и прокуратуре района занятья этим делом. Когда нужно будет его вызовут в эти органы. Николай вернулся домой, немного упокоившись после этой встречи. Вскоре придя к нему в квартиру, участковый известил его о том, что с ним хотят поговорить в районном отделении милиции. Николай на следующий же день, отпросившись от работы, явился туда. Следователь был вежлив, который вел с ним беседу и в конце обещал серьезно расследовать дело и по необходимости передать его в прокуратуру. Он сдержал свое обещание и вскоре несколько работников милиции появились на заводе. Что тут началось: они придирались к каждой мелочи, что им казалось подозрительным и начали такую тщательную проверку завода, что будто собирались перестроить его заново. Все было проверено до самых мелочей, и в цехах и на складе и в бухгалтерии. Николай давал несколько раз показание, допрашивали и многих других работников завода. Обнаружили работники милицейской комиссии полно недостатков и нарушений в хозяйственной м финансовой деятельности завода, только следы того преступления, о котором убеждал их неоднократно Николай, найти им не удалось. Хотя после этой проверки все руководство завода сняли, но Самуиля оставили на своей должности, ссылаясь на указ директора о создании рабочего места как заместитель начальника сбыта и назначении Самуиля на эту должность. Какое-то время заводом управлял главный инженер, единственно уцелевший из его бывшего руководства, молодой человек, который скорее всего и не был замешан во все грязные дела директора и его заместителей. Только через несколько месяцев назначен был директором один из начальников цеха, тоже относительно молодой, нахичеванец лет тридцати пяти. Николай был очень недоволен таким назначением, ведь именно его он подозревал в соучастии подпольного производства на заводе, поскольку те товары, которые изготавливались заранее излишне, выпускались именно в его цеху, а без его ведома и согласия сделать это невозможно было. Но улик против него милиция не нашла и он вышел тогда сухим из воды. С первых же дней новый директор чуть ли не стал откровенно игнорировать Николая. Хотя конкретно против него ничего и не предпринимал. Николай продолжал оставаться начальником сбыта, а директор делал вид, что его даже не замечает и имел дело только с Самуилом. Все это сильно задевало и ранило Николая, он стал пить даже больше обычного, еще чаще приходил на работу выпившим, даже полупьяным иногда. Ему стали угрожать увольнением. Но он никого не слушал и продолжал жить как прежде. Работать на этом заводе становилось все более невыносимо для него, но он не хотел уходить, поменять свое место работы. Николай видел, что после того как бывший начальник цеха из Нахичевани директором стал, случаи увоза тайком изготовляемых товаров не только прекратились, но даже участились. Теперь вывозили «левые» товары из завода каждый день, а не как раньше один-два раза в неделю. Он хотел еще разобраться до конца, понять почему все произошло так, что подпольное производство стало наоборот цвести, а не искоренилось вовсе. Николай опять начал ходить на прием партийных руководителей. Он с трудом добился еще раз личного приема первого секретаря райкома и тут же разочаровался: первым секретарем был теперь совершенно другой человек, не знающий Николая, даже имени его не услышавший. К тому же он очень плохо, даже еле говорил на русском – это был явно человек из провинции. Никакого понимания в тот день у нового секретаря Николай не встретил. На все рассказанное им и его требования секретарь отвечал в основном одной фразой: «Фсо здилаим, фсо привидом парядак». Николай ушел ни с чем, ругая при себе нового секретаря, но утешал себя тем, что можно обратиться к стоящим выше начальникам. Вскоре он записался на прием первого партийного секретаря города. Но к нему попасть было намного труднее. Когда время приема пришло, его принял вместе с несколькими другими жалобщиками второй секретарь. Он говорил точно также плохо по-русски, как и новый районный секретарь, и также имел провинциальный вид.

После того как тот поинтересовался жалобами пришедших на прием, вышел к ним, правда не надолго и сам первый секретарь. Николая поразило то, что почти и первый секретарь мало чем отличался от первого секретаря района и второго секретаря города: такое же неинтеллигентное, грубое лицо, провинциальная внешность и плохое владение русским, хотя сравнительно говорил он на нем лучше. Также здесь Николай не мог получить никакого удовлетворяющего его ответа.

Потом на работе когда он одному старому бакинцу, азербайджанцу, стал высказывать свои удивления и недоумения по поводу пережитого им на приема у новых начальников, тот рассказал ему о том, что теперь многие должности в республике занимают нахичеванцы, также приехавшие из Армении азербайджанцы. Люди эти действительно в массе своей провинциалы, и раньше в провинциях жили и работали. Они в основном родственники нового первого секретаря республики, генерала. Николай тогда был поражен услышанным. Долго не хотел верить в это, хотел сам все проверить. Как такое могло быть, что в стране Советов пошло вдруг такое, то есть землячество и кумовство, и везде теперь сидят люди по этим соображениям? Нет что-то здесь вроде не так, нужно еще проверить. Тогда я пойду к самому первому секретарю, он вряд ли такое сам допустил бы. Если и это не поможет, то дойду уже до Москвы.

К первому секретарю, к генералу, нужно было очень долго ждать с приемом.

Но Николай все равно дождался. Его принял однако не сам первый секретарь, а кто-то вместо него, очень солидный и безупречно говорящий по-русски. На вопрос Николая о том, что почему же не сам первый секретарь его принимает, тот ответил следующее:

— Вы знаете, он очень занят важными государственными и партийными делами. Меня он уполномочил всесторонне познакомиться с вашим делом, принять вас и решить имеющиеся проблемы в данном производстве. Ведь это дело наше — партийное.

Потом этот человек, остановив свою речь, достал из ящика стола кипу бумаг и стал копаться в ней. Найдя, кажется, то, что искал, он еще раз обратился к Николаю:

— Вот все ваши письма, сведения здесь. Скажу, что все это очень ценно для нас, даже для всей республики. Вы сами очень для нас ценный человек — ударник труда, честный, добросовестный труженик. Все ваши замечания по поводу имеющимся недостаткам на том производстве, где вы работаете, давно уже взято на вооружение.

Рассказав еще о важных задачах, предстоящих перед партией и государством, о скором решении всех проблем, мешающих все еще советскому обществу, этот важный человек обещал также Николаю организовать вскоре более серьезную и тщательную проверку на заводе, на которой он работал.

Николай вернулся в тот день домой воодушевленным. Был даже весел с детьми и женой. Жена его Варвара была из семьи русских старообрядцев — молокан, переселившихся в Азербайджан еще в восемнадцатом веке, спасаясь от преследования жестокой царицы. Она, почувствовав перемену в настроении мужа, тоже обрадовалась, присела к нему, отправив детей спать, когда Николай курил на кухне.

— Коль, а Коль, — но что там расскажи, а? Как у тебя там на работе? — спросила она робко, пытаясь погладить мужа по волосам.

— На работе, на работе? Какая же там еще работа? — откинув руку жены

в сторону, Николай привстал. — Сволочей везде ставят на должность — вот тебе  и работа. — Затянувшись глубоко сигаретой, он сделал несколько шагов в сторону окна. — Никто больше работать не хочет, всем только кушать дай.

— А дети у всех есть, хотят хорошо теперь жить люди…

— Да, замолчи ты!.. «Хорошо хотят все теперь жить»… А я как жил, детство голодное было у меня в войну на Волге. Но терпели, работали и выиграли же войну. И страну подняли из развалины. А теперь у нас другая война, война с этими проклятыми империалистами. А работать никто теперь не хочет, у всех только одно на уме — схватить себе как можно больше, а будь что будет. Да так проиграем мы эту войну проклятым империалистам, и из страны ничего не останется, раз ее растаскивают и воруют столько.

Открыв окно на улицу, Николай высунул голову наружу и подышав немножко свежим прохладным воздухом, вновь повернулся к жене:

— Нельзя так дальше, нельзя, пойми ты, наконец. Все рухнет в один день, что с таким трудом и за счет стольких жертв создано. Нужно это остановить, надо навести порядок в стране, в конце — концов, покончить с этим бессовестным хищением народного добра.

— Я — то что могу поделать, Коля, родной?.. Не я же ворую…

— Ты не воруешь, правда, но мысли у тебя стали такими же, как у тех, которые воруют. Значит, будь у тебя возможность, ты тоже воровала бы…

— Коль, богом единым клянусь никогда куска, нечестно заработанного в рот не брала…Ч то же ты на меня такое говоришь?

— Да оставь ты своих богов в стороне. Раньше мало кто воровал, а теперь, смотри, что кругом происходит — все хотят подороже чего иметь. Так разве коммунизм построишь? Во всем хотят этим западным подонкам подражать. Посмотри на музыкантов, какие они стали, как одеваются, как поют, и главное о чем теперь поют. Еще писаки эти чертовы, как случай, так и не упустят возможности покритиковать недостатки советской системы. А другие только аплодируют: молодец. Молодец, как здорово сказал, как правильно сказал. И никто не думает о том, что насколько вредит это нашему обществу.

— Коль, а Коль, что же ты не говоришь обо все этом на партсобрании?

— Да кто сказал, что не говорю, говорил я и неоднократно. Только слушать теперь никто не хочет.

— Коль, я встретила на днях Гудрата Сулеймановича, вашего главного инженера. Поговорили кое о чем, а он стал на тебя жаловаться, пьет, говорит, трезвым почти не является на работу. Коль, а кто тебя будет слушать, если ты все время пьян на работе бываешь? Все знают, что ты заслуженный работник, медали, награды, грамоты имеешь. А если пьешь, в глазах у людей грош всему цена.

— Да врет он, твой Гудрат Сулейманович. Если я выпью, то после работы,  с ребятами, и если что, в день получки. А на работе никогда, неправда это.

— Коль, а получку же ты не даешь мне всю, разве что половину. Еще приходишь домой часто выпивши. А что, он не прав говоришь, все равно?

— Я сказал же тебе, повторю еще: пьем мы иногда после работы, с ребятами. Мало ли что, у одного день рождения, у другого другое замечательное событие, которое отметить надо. Обидятся ребята, если я откажу им, особенно молодые. Их воспитывать к тому же еще надо. В нашем, социалистическом духе, и беречь от вредного воздействия антинародных, чуждых нашему делу элементов. А где ты будешь это делать, если не за столом?

— Коль, а получку-то ты не даешь мне или даешь только половину, куда деваешь остальное?

— «Куда деваешь остальное»?.. Я ж говорю, бывает у кого-то из ребят день рождения или что-нибудь такое, что обмывать обязательно надо. Я должен ведь иметь при себе какие-то деньги, а то не опозорюсь ли я перед другими?

— А все другие мужья как получат, так и отдадут зарплату жене, ни копейки себе не оставляют. Вот соседка наша Наргиз сама мне это рассказала про своего мужа. У Марины это тоже так, только, что ты…

Тут Николай будто взбесился и, перебив речь жены, чуть ли не бросился на нее:

— Сто раз тебе говорил, что не сравнивай меня с другими мужчинами!..

Опять у Николая стали чесаться руки, все внутреннее будто поднималось вверх; все обиды, все недовольства, все, что он подавлял в себе, хотело будто теперь выхода. И тут обычно начинал он избивать жену, это забитое, несчастное существо. Сам Николай не знал, любил ли он ее? Скорее всего он больше жалел жену. Но когда ее избивал, та злоба, та ненависть, те недовольства, находили возможность выйти наружу. Он бил жену беспощадно, руками, ногами. Потом, через какое-то время успокаивался. Вначале испытывал облегчение от того, что дал душащим его эмоциям, гневу выход. А немного погодя ему становилось стыдно: опять поднял на нее руку. И начинал раскаяться. Хотел теперь просить прощения у жены, тихо, с разбитым лицом или истекающими кровью губами, плачущей в одном углу. Теперь всю его внутренность жгло чувство жалости к ней. Какое-то время терзаясь в мучениях совести, он пытался найти возможность утешить жену и извиниться перед ней. Только не знал, как это делать. Несмотря на слабость и покорность, Варя имела также некоторую принципиальность. Некоторые обиды не хотела ему прощать, особенно избиение с его стороны. «Если так много у тебя силы, иди померься ею с мужчинами, а не со мной» — неоднократно говорила она ему. И в вопросах денег и заботы, которую он должен был уделять семье, но не уделял, она была непримирима. Николай с трудом находил к ней после каждого избиения вновь подход, пытался уговорить ее. От осознания собственной виновности и жалости к жене, он иногда даже не узнавал свой голос, себя самого: насколько он   теперь казался себе неуверенным и жалостным. Эта безвыходность в жизни, тревога о том, что могло бы случиться завтра, и так мучили его постоянно. Невзгоды последних лет, отсутствия радости в жизни, уменьшение веры в светлое будущее привели к тому, что он окончательно спился. Тут начались и проблемы на работе. На работе он теперь еле выдерживал конец рабочего дня, чтобы быстрее идти, опять выпить и избавиться от мыслей, роящихся в голове. А домой шел обратно тоже неохотно. То, что ждали его дома жена и дети, давно уже не радовало его. Он часто пытался себя уверять в том, что все будет опять хорошо в его жизни, как в детстве и молодости.

Детство Николая прошло на Волге, в куйбышевской области, в годы войны. Тогда других забот не было, лишь бы найти что покушать, не умереть с голоду. Лишь бы наши победили фашистов и освободили оккупированные земли. Все были за одно, все думали только одно. Николай привык к этому единству, привык к тому, что меж людей нет никакой разницы, все одинаковы. Так и должно быть, все должны стараться для строительства коммунизма, а там еще какие дни их ждут. Иногда находились люди в деревне, которые воровались, похищали народное добро. Но им пощады не было. Их сажали в тюрьмы, отправляли в лагеря. И никто их не жалел даже. Как можно жалеть тех, кто ворует у своих же людей и мешает быстрому наступлению коммунизма? А когда была свадьба на деревне, проходили народные гуляния. Ели, пили, пели, танцевали. Каким-то девкам он нравился в деревне, замечал он это. А вот красавица Ольга предпочла ему сына военного, Вадима. Долго не мог он это пережить. Потом ушел в армию, и там думал, что вернется, будет еще разбираться как с ней, так и с ним. А когда он вернулся из армии, у той уже был ребенок на руках. С одной стороны ему стало очень неприятно, с другой стороны он успокоился и вскоре забыл красавицу. А там взяли его в колхоз трактористом и вновь пошло-поехало. Работал хорошо, выполнял план выше нормы всегда. Хвалили его часто на собраниях и один раз решили отправить учиться в техникум, в Куйбышев, на малого инженера, как тогда говорили, по изготовлению оборудований для промышленности и сельского хозяйства, когда оттуда потребовали передового молодого работника. И все хотели, что он обратно в свою деревню вернулся, и получил какую-нибудь руководящую должность впоследствии. Но как он закончил учиться, оказалось, что нет по этой специальности для него работы в родной деревне. Не стал бы же он после трех лет учебы в техникуме вновь пойти в трактористы. А после техникума могли отправлять еще по распределению, то есть в места где его профессия была востребована. Ему дали распределение на Кавказ — в столицу Азербайджана, Баку. Вначале он очень сильно переживал. Что я там делать буду, среди этой черноты? Как и многие из среднерусской полосы, он испытывал особую неприязнь к кавказцам, никогда не разбираясь в их национально-этнических особенностях — все для него, как для всех россиян, были одинаковы, кавказцы — черные, ловкие, хитрые, нечестные, пытающиеся ради своей выгоды только обмануть ближнего и воровать. А познакомишься поближе, в дом к себе приведешь, попытается жену твою соблазнить. И все это со спокойной совестью. Они же торговали на всех рынках Куйбышева, на которых цены на овощи и фрукты были несоизмеримо зарплате рабочего человека высокие, а сами торговцы грубые и наглые. Вот в действительности кто являлся антиподом советского общества — рабоче-крестьянского. Зачем все это нужно было терпеть только, было непонятно. У них там все за шабаш делается, говорили ему знакомые из техникума, люди, в основном старше его, пришедшие из производства в техникум, чтобы обратно туда же вернуться по окончанию учебы, и которые успели побывать и отчасти даже пару лет отработать то ли в Грузии, то ли в Армении или же в какой-нибудь среднеазиатской республике. Порядка там никакого, все делается за счет родственных связей, знакомств или же за деньги. Русских, правда, опасаются и стараются им на ногу не наступить, но все равно, как бы там у них советской власти нет. Теперь ему, Николаю, двадцатипятилетнему малому инженеру предстояло отправиться в Баку, чтобы работать на одном из заводов, а именно по производству сельскохозяйственных оборудований. Когда он приехал в Баку, его очаровала красота города на Каспии, это удивительное сочетание Востока и Запада, его старая и новая архитектура. А больше всего его поразили, что он никак не ожидал, очень доброе отношение к нему местных людей, по большей части таких же простых, и их неописуемое гостеприимство, теплота, искренность. Такого он еще никогда не видел, чтобы так радовались гостью, чтобы последний кусок хлеба не то, что делили с ним, а отдавали ему, отказывая себе и детям. Вот какая удивительная доброта у этих людей, а что мы о них думаем! А откуда тогда берутся те люди, паразитирующие в России, хотя про всех это тоже не скажешь — есть много простых рабочих от них тоже на заводах, но то, что в глаза бросается — это те противные торгаши на базарах, продающие народное добро самому же народу за спекулятивные цены. Когда-нибудь с этим тоже будет, наверно, покончено. Баку был еще городом многонациональным, и все жили дружно, никто никого не обижал. Только Николай успел заметить, что русские живут в Баку как бы обособленно, общаясь только с русскими или же с местными, которые при этом тоже являлись носителями русской культуры, и родной язык которых тоже был русский, а не местный – азербайджанский, и также представителями других, не местных народов, которые тоже говорили в основном на русском.

Николай вначале пытался тоже примкнуть к ним, к русским, и похожим на них, хоть не внешне, но по культуре. Но вскоре он отказался от этого, поскольку ни русские здешние, ни русскоязычные ему особенно не понравились; последние держались к тому же очень высокомерно, что для Николая, человека простого и любящего все простое было очень неприятно, даже невыносимо. И он начал постепенно дружить с простыми рабочими, невзирая на их национальность, хотя азербайджанцы составляли среди них большинство. Его стали теперь часто приглашать на свадьбы. На свадьбах его удивляло в первую очередь то, что так много людей на них приходило, и так долго гостей обслуживали. Музыка, которая на них играла, и песни были не для него – к ним он так и не привык. Что ж, дело восточное, пусть играют, поют по своему, сколько хотят. А вот какие здесь вкусные блюда давали, все пять пальцев оближешь – дулму и плов он очень полюбил, а некоторые подавали даже шашлык на свадьбе. И водки пей, сколько хочешь, сколько можешь. И ему стало нравиться иметь эти застолья с простыми людьми, и приятнее было то, что люди здесь, выпив, не ссорились, за редким исключением, как это часто происходило в России, а становились, наоборот, любезнее, теплее и добрее. Николай иногда даже радовался, что приехал жить именно сюда – в Азербайджан.

Осенью Николай решил уехать в деревню, и один. Отец его не вернулся с фронта, а мать умерла потом. В деревне жила теперь из родственников только тетя; ее дети разъехались, и он останавливался всегда у нее, если приезжал в деревню.

— Чего ты без Вари приехал? — удивилась тетя. – Не случилось с ней что-то? – спросила она, увидев племянника одного.

— Да, ничего не случилось, она жива и здорова, как всегда.

—  А чего ты без него приехал-то? – не угомонилась старая.

— Да я хочу с ребятами на рыбалку, погулять еще немножко. Она-то скучать будет тут.

— Чего она скучать-то должна, тут со мною; пельмени сварим, пирожок испечем и пожуем на добро на здоровье.

— Ах, тетя, оставь ее в покое. У нее и так полно дел, к своей матери в деревню не может наведаться, а сюда как приедет?

— А ты как приехал?

— Я отпуск взял на целый месяц.

— Она будет одна весь этот месяц там? — побеспокоилась опять тетя.

— Да она же там местная, что с ней будет-то? Потом там никто никого и так не трогает.

— Но чужбина все ж Коль, а ты ее одну там оставляешь. И детей нет даже рядом.

— Я же говорю, ничего с ней не будет. Детей рядом нет, но у нее полно родственников там, недалеко от Баку, откуда она сама родом.

— Да чужбина ведь, одна среди этой черноты…

— Не переживай, ее там никто не тронет.

— Да мы видим, как они себя здесь ведут – то кого побьют, то кого изнасилуют, то кого, глянь, и зарежут.

— Не такие уж они и плохие, эти «черные», не беспокойся.

Тетя уговаривала его каждый раз вернуться в деревню, семью привезти, быть с ней рядом, встретить старость среди своих. Николай ее не слушал, хотя обещал каждый раз подумать над этим. Ему нравилось жить в Азербайджане теперь больше, чем в свей деревне. И там он уже привык жить.

Николай постучался к нескольким своим знакомым в деревне и предложил поехать на днях на рыбалку. Почти все с радостью согласились, и назначили поездку на Волгу через два дня.

Николай ходил как-то грустный, и это не ускользнуло от взгляда его тети.

— Коль, Колян, ты что-то мне не нравишься сей раз. Чего, может, у тебя случилосья,  а ты мне словцу не молвишь.

— Да, ничего не случилось, тетя, с чего ты берешь? – ответил ей неохотно Николай. — Все у меня хорошо. А послезавтра с ребятами на Волгу поедем, на рыбалку.

Старая тетя особенно не успокоилась даже после сказанного племянником и что-то продолжала бормотать себе.

Перед тем, как отправится на Волгу, Николай сам завел с ней вечером грустный разговор.

— Тетя, на кладбище у нас есть еще место? – спросил он, когда ел, пожаренные  оладушки с маргарином.

— Ты че, помирать собрался, такой молодой еще? – вздрогнула тетя от его вопроса. — Я должна сперва помереть, а потом уж и ваша очередь дойдет, не торопись.

— Вот тебя похоронить есть место на кладбище? – спросил Николай.

— Да есть, конечно ж, куда  деться-то, если места нет, коли помирать будешь?

— Вот я для тебя и спрашиваю. Может, я на самом деле сюда перееду. А твои дети далеко, приедут сюда, не приедут, когда ты умрешь. А тут хотя бы племянник рядом.

Через день Николай с тремя своими односельчанами отправился на Волгу. Вода была холодная, но это не помешало им, залезть в реку и, правда, трясясь от холода, купаться с шумом. Только Николай сам воздержался от купания, удивив этим остальных.

— Колян, чего ты не купаешься? Чай отвык от Волги? — спросил один из них.

— Я купаться буду, только позже. Выпьем хоть, согреемся.

— Он отвык там от Волги среди той черноты, — подключился к нему другой. — А там хоть бабы купаться ходят? Там же море, каспийское, по-моему, нет?

— Да, там море, каспийское, правильно, — ответил Николай отвлеченно. — А бабы, как сказать, купаться некоторые ходят, но не все.

— А вот моя соседка там была на Каспии, и говорит, что ее с подругами закидали помидорами за то, что они в купальниках появились. Такое там бывает на самом деле? — спросил опять первый.

— Бывает, да, — ответил Николай неохотно.

— Вот твою мать… Что там даже в парандже до сих пор ходят? — любопытствовал уже третий.

— Нет, паранджи там уже давно не носят. А вот некоторые обычаи остались как прежде, — пытался разъяснить ему ситуацию в Азербайджане Николай.

— А бабы у них красивые? — спросил опять второй.

— Чего там красивого, они толстые бывают, как коровы, — ответил первый вместо Николая. – Жрут много жирной пищи и зарядки никогда не делают.

— А ты откуда знаешь?

— Я вот работал же два года в Узбекистане. Вот и видел, какие они — ихни бабы… Русских вообще чуркаются, а со своими, если ходят, то по ночам, чтобы никто не видел. Понимаешь?

— Так это Николай?

— Да нет, наверно, не совсем так. С бабами у них строже — это так. А сказать, что они чуркаются русских, не совсем правильно. Просто там считают, что если замуж выходить, то за своего, — ответил Николай. — А кто до замужества гуляет, на ту плохо смотрят. А русский же с первого раза не женится: ему надо пощупать, посмотреть, что она, как она. А там такого особенно не любят. Девушка тебе нравится, сватов посылай, свадьбу сыграй, а потом уж делай с ней что хочешь. Хотя там тоже есть люди, бабы в том числе, которым все это до лампочки.  И такие бабы гуляют с русскими, армянами и евреями тоже.

Прямо на берегу Волги построили палатку, в которой собирались жить пару дней. Хоть и тесновато в ней было, но получилось по-своему уютно. В первый день улов был небольшой – всего три маленькие рыбы поймали и сварили из них тут же уху. Она, конечно же, хорошо пошла с самогоном. Второй день оказался удачнее: поймали одну крупную рыбу и дюжину мелкой. Николай решил показать односельчанам, как на Кавказе шашлык из рыбы делают. Костер горел уже со вчерашнего дня, нужно было только постругать несколько тонких палок вместо шампура, посолить и нанизать рыбу на них.

Все были от рыбьего шашлыка в восторге, хвалили Николая и пили за его здоровье. Вдруг Николай, опрокинув очередной стакан с самогоном, сказал:

— Все подумают, что это был несчастный случай.

— Какой несчастный случай, ты чего это? — пытались односельчане понять один за другим.

— Да ничего, — стал оправдываться Николай. — Я просто так. Просто про один старый случай вспомнил.

— Да ты чего про такие случаи вспоминаешь? Ты рассказывай нам про тамошнюю жизнь лучше, — сказал опять тот, кто вчера такой же разговор начал. — Красивые бабы есть там или все ходят как чурки? А русских правда не любят?

— Против русских никто там ничего плохого не имеет. Русскому тоже надо свататься, может и выдадут за него девушку, на которой он жениться хочет. А если просто гулять, то надо знакомиться с бабами, которые на русской культуре выросли и лучше нас на русском говорят. На них жениться не обязательно и гулять с ними можно.

— А ты сам гулял с такой бабой? — спросил теперь другой.

— Да было дело, но давно уже.

Чуть спустя Николай встал, разделся до трусов и пошел купаться на Волге. За ним последовал только один из односельчан, а другие пошли опять рыбачить: ведь улов хороший в тот день дался. Николай не чувствовал даже холода, хотя слышал как за его спиной односельчанин, всплескивая воду, кричал:

— Ой, как холодно, как холодно!..

Николай бросился в воду и начал плавать к другому берегу Волги. Односельчанин пытался плавать за ним, но через какое-то время остановился и окликнул Николая все еще полупьяным голосом:

— Кольян, слышишь меня? Хей… я с тобой! Не надо так далеко плавать – опасно ведь.  Утонешь, дурак!..

Николай ничего не слышал и плавал все дальше. Никогда прежде он так не расслаблялся. Небольшие волны окутывали его и катали на свих гребнях: от этого было так уютно, мягко и тепло, что хотелось бы, что это вечно продолжалось. Почему я раньше не мог себя в воде таким свободным чувствовать? Вед, оказывается, так глупо бояться воды. Николай плавал дальше. Тот, у которого, кажется, похмелье полностью прошло, окликал  его опять сзади:

— Кольян, да ты не плыви так далеко. Слышь… Вернись… Кольян…

Николай уже ничего не слышал. Ему казалось, что он нашел будто то, что искал. Что там делать – среди этих глупых людей, которые ничего не понимают, понимать не хотят. Которые сами себе вредят и как люди жить не хотят. Нет, к ним он не хотел больше возвращаться. Со стороны могло бы казаться, что он собрался дойти до другого берега, но у него такой цели не было, и вскоре он перестал уже плавать: воды держали его пока на своей поверхности, а потом он начал идти вниз, глотая воды. Но тут же выскочил опять на поверхность и услышал даже крик односельчанина:

— Кольян… Где ты?.. Вернись…

Николай пошел опять вниз, еще больше проглотив воды, но вода опять вытолкнула его обратно, коротко он находился опять на поверхности, волей-неволей взглянул на небо и потом опять пошел вниз. Так это повторилось бесконечное количество раз, пока Николай, отяжелев от набранной им воды, окончательно не ушел вниз. Внизу было темно и чем глубже, тем темнее, но зато спокойно. И дальше все спокойнее и спокойнее. Боже мой, не это ли я искал всю жизнь? И зачем надо было жить среди этого шума-гама, этого хаоса и суеты, среди этих злых и недобрых людей? Кажется, вот оно, то что он всю жизнь искал и никуда ему уйти отсюда больше не хотелось.

Труп Николая обнаружили только через несколько дней на несколько километров ниже того места, где он в последний раз рыбачил со своими односельчанами. И те и тетя Николая были в трауре, жалели о том, что разрешили ему на рыбалку идти.

— Я же говорил ему, что так далеко не плыви, а он все дальше и дальше… А потом вообще исчез с виду, — рассказал тот односельчанин, который купался в последний раз с покойным на Волге.

— Что он помирать ко мне приехал? — плакала тетя. — Будто сам чувствовал свою смерть. Спрашивал меня, до того как на эту проклятую рыбалку идти, если у нас еще место на кладбище? Потом говорил, что для меня спрашивает. Потом говорил, что, может, сюда теперь, к нам вернется. А я то-дура обрадовалась. Думала, свои дети разъехались, хоть бы он за мной немного присмотрит.

Варя, узнав о трагедии, приехала из Баку и подняла вой на всю деревню:

— Я говорила ему, что не езжай, не езжай на этот раз. Сердце мое чуяло, что-то случится. А он не послушал меня. Ах Коля, зачем ты себя так погубил?.. Ой-ой, не могу, не могу… Ой Коля, на кого ты нас оставил?

Николая похоронили в его родной деревне, а Варя не могла дольше месяца там остаться и вернулась опять в Баку.

 

 

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

 

Гафур рос в одной из провинций Азербайджана. Отец его был учителем азербайджанского языка и литературы. Принимал участие на второй мировой войне в составе Красной Армии против Германии. Отец Гафура был убежденным коммунистом, вернее сталинистом, и критиковал нынче все, что его окружало. Единственным способом спасти страну, по его убеждению, было повторное установление сталинизма. Его позицию разделяла мать, для которой Сталин также был превыше всего. Она вместе с мужем вспоминала с большой любовью и восхищением времена Сталина, когда наконец-то было справедливая, народная власть в стране. Даже короткое время после Сталина, когда правил страной Маленков, жилось народу лучше, рассказывали они. И с ужасом вспоминали они годы правления Хрущева. Они свиде-тельствовали, что Хрущев заставлял людей есть комбикорм, жмых, предназначенные для животных. Отец Гафура не боялся заявлять об этом громко даже в школе, хоть на уроках, хоть среди учителей, как и зачем необходимо восстановить сталинские формы правления в стране.

— Наконец-то нужно все это остановить, развал страны, взяточничество (это обработать дальше)..

К новому коммунистическому секретарю Азербайджана, к Генералу, он испытывал особую неприязнь.

— Как он пришел к власти, началось в Азербайджане полное беззаконие. Везде он посадил на должности своих родственников; всюду на постах выходцы из Нахичевани или азербайджанцы из Армении. Никогда в Азербайджане взяточничество не доходило до таких размеров. Только с его приходом все стало так катастрофично.

Отца Гафура знали во всей провинции. И не только как хорошего учителя, но и также как бывшего инспектора из районного отдела народного образования. Его строгость, не уступчивость и бесстрашие были известны опять во всем округе. Но то, что он не боялся открыто критиковать нынешнее руководство республики, вызывало у многих страх или недоумение:

— Вот раньше за такое посадили бы, в Сибирь отправили бы. А он даже не боится. Вот до чего теперь все распустили: каждый может говорить, что ему вздумается, — говорили часто вслед за ним.

Эта маленькая провинция была, может быть, самым верным уголком во всей стране советской власти, социализму и строительству коммунизма. Здесь именно многое можно было увидеть из того, как социализм, идеи марксизма — ленинизма — сталинизма были воплощены в жизнь и торжествовали. Здесь религия была полностью искоренена; жители этой провинции, бывшие когда-то мусульманами, давно забыли, что такое религия; вокруг не была больше ни одной мечети, никто не помнил больше о мусульманских обрядах. Если не учесть бывший месяц магеррама, священный для шиитов. В начале этого месяца нужно было соблюдать некоторые ограничения: неделю женщины не стирали, не гладили, мужчины старались не пить спиртного. И все вместе старались меньше смотреть телевизор, не проводить веселые мероприятия, не играть свадьбы, не отмечать дни рождения. Это был траур по Гусейну, по младшему сыну Али и Фатимы, по внуку пророка Мухаммеда. Сам Гусейн являлся для шиитов тоже имамом – апостолом, и считали его, как и других апостолов, святым. Отец Гафура имел всей этой истории свое объяснение. За что погиб Гусейн? Эта была борьба между разными арабскими кланами за власть. Бени-Умеяди выиграли в этой борьбе и казнили Алидов и их сторонников. Отец Гафура опирался при этом на произведение Ахундова «Письма Кямалюддовле», где все это с очень критичной точки зрения объясняется.

— Все азербайджанские поэты и писатели боролись с невежеством, с  религиозным фанатизмом, — рассказывал он. Будь это Ахундов, будь это Джалил Мамедкулизаде, сколько они боролись за то, чтобы освободить людей от такого невежества, от этих пережитков прошлого. Но пока советской власти не было, все так и продолжалось. Люди выходили во время Ашуры на улицы и разбивали себе головы, чтобы уподобляться истекшему кровью Гусейну и его погибшим мюридам. Но вот теперь этого уже нет. Хотя в деревнях Баку и в Мугани есть все еще верующие, и они делают иногда попытку даже разыграть такую кровавую драму прошлого. Но эти действия вовремя пересекаются властями.

Только единственной традицией, которую любил и отец Гафура, был праздник Новруза. Новруз доставлял ему особую радость, что он считал истинно азербайджанским праздником.

— Наша настоящая религия – огнепоклонничество. «Азербайджан» означает с древне-  мидийского языка «Страна Огней», «азери» или «азербайджанец» означает «огнепок-лонник», «хранитель огня». Нас арабы завоевали и насильно обратили в ислам. Поэто-му мы до сих сами себя называем «мусульманами от меча».

Он очень переживал за то, что Бабек, поднявший восстание против арабов и стремившийся восстановить учение Заратустры в девятом веке, не смог тогда победить.

— Так мы сохранили бы свою собственную религию и не были бы никогда мусульманами.

Отцу Гафура было стыдно даже признать, что его собственные родители были верующими мусульманами. Сам он в конце двадцатых годов еще начал ходить в школу, организованную большевиками. В школе он проявлял, как сам он этом любил рассказывать, очень большой талант и усердие. А потом, будучи еще учеником седьмого класса, начал преподавать для безграмотных тетей и дядей, которую советская власть тоже решила обучить грамоте. Потом он поступил в педагогический техникум, не успел его закончить, как Гитлер напал на Советский Союз. В семнадцать лет ушел он добровольцем на фронт; был четыре раза ранен на войне, получал дюжину медалей и орденов, дошел до Берлина. Проявив на фронте интерес к изучению немецкого языка, выучил его до определенной степени. Ушел на войну рядовым, вернулся капитаном.

— После того как мы вошли в Лейпциг, я вместе с одним русским майором посетил однажды дом немецкого профессора. Мы познакомились с ним случайно, когда проводили обыск жилищ. Потом профессор пригласил меня и этого майора к себе в гости. Поскольку я мог объясняться к тому времени неплохо на немецком, нам даже переводчика не понадобилось, чтобы пообщаться с профессором. Он был довольно прогрессивным человеком, был с самого начала против национал-социалистов, но никогда, как и многие и многие другие немецкие ученые, не выражал свой протест против них громко. Когда я перевел  рассказанное им майору, тот возмутился, сказав, что из-за их молчания национал-социалисты смогли так много разрушить в мире. Профессор, узнав через меня о чем советский майор, пытался оправдать себя тем, что его дело только заниматься наукой и ни в какую политику он не вмешивается. Мы с ним опять не согласились, протестуя против такой позиции, что очень свойственно всей европейской интеллигенции, особенно либеральной. Но нас больше всего удивили его дочери: увидев нас в форме красноармейцев, они чуть ли не упали в обморок. Профессору пришлось отвести их в другую комнату и запереть там. Ему было стыдно за поведение дочерей, но он объяснял нам, что обе его дочери, несмотря на его возражения, поддерживали режим Гитлера. Эти молодые женщины еще верили, по его словам, в то, что коммунисты  — это просто дикари и даже людоеды, и очень боялись их. И этот страх перед коммунистами, как рассказал нам профессор, внушила им пропаганда Геббельса.

Отца Гафура не любили в этой провинции. Его считали демагогом, «материалистом» и чуть ли не даже болтуном. «Материалистами» называли здесь людей, которые писали жалобы в высшие органы власти на местных представителей власти. Таких людей опасались работники органов тоже. В этих письмах, называемых у народа «материалами»,  содержалась, в основном, критика на «злоупотребление должностью», как тогда любили говорить. А давление на автора писем местными властями занимало в них особое место. Недопустимость, преступность такого давления жалобщик обосновал тем, что он являлся или «ветераном войны и труда», или просто «честным советским  тружеником».

Были еще случаи, когда письма писались анонимно, и тех, кого подозревали в написании таких писем, народ называл «анонимщиками». Эти «анонимщики» писали однако больше «материалы» на своих соседей, если кто-то из них решил построить дом или гараж или приобретал машину. От должности соседа зависело здесь много. Если он простым рабочим или крестьянином был, то на это никто не обращал внимания.

Еще одна причина того, что отец Гафура не был любим у народа, скрывалась в его преподавательских методах. Он не доверял учебникам по азербайджанскому языку и диктовал ученикам правила такими, как сам считал. Его ученики должны были эти правила записывать, потому что он и их только требовал. Справедливости ради, нужно было бы сказать, что многие из его учеников часто сдавали успешно  вступительный экзамен по его предмету. А письменный экзамен по литературе являлся в те годы обязательным во всех институтах. Отец Гафура любил еще гордиться своими учениками, ставил их в пример другим, но по отношению к ним не знал сам пощады. Он позволял себе ставить плохо учащимся ученикам «единицу», когда самой худшей оценкой считалась «двойка». С ленивых учеников он сдирал кожу, угрожая оставлять их без аттестата. Самые ленивые и малограмотные из его учеников начинали благодаря такому давлению быть более старательными и чему-то в самом деле учились, чтобы получить у этого безбожного преподавателя «троечку».

Писал ли отец Гафура письма верхам, этого никто не знал. Он любил напоминать о том, что «прошел войну, и даже Гитлер не смог его убить», если с кем-то спорил. Но с ним обычно долго не спорили, считая это дело бесполезным. Родителям приходилось с ним тоже не так просто: одни радовались, что именно он преподает их детям родной язык и литературу, другие, наоборот, жалели об этом, иногда даже решаясь перевести своих детей в другой класс, даже в другую школу. Он никогда не брал в отличие от других преподавателей подарки, за исключением книг, когда поздравлять учителей ко дню создания Советской Армии, а учителей с Восьмым Марта считалось чуть ли ни обязательством родителей.

Народ любил здесь советскую власть, считая ее своей родной и хваля ее искренне.

«Эта власть для тех, кто может ее есть, как курдюк барана», — считали здесь. Работай на государство, бери половину себе из того, что у него есть и живи как хан» — были здесь также многие убеждены. Только самый первый раз что-то плохое против Советского Союза Гафур услышал, когда ему лет двенадцать стукнуло. Это от он услышал от друга отца дяди Самандара.

Дядя Самандар был так же участником последней войны и его отношение к ней опять резко отличалась от позиции его отца. При этом о нем говорили, что он будто попадал немцам в плен, а потом был освобожден Красной Армией. Самому же  удалось это скрыть, несмотря на то, что немцы сделали ему на бедре специальное клеймо, указывающее на то, что он их пленником был. Так он будто избежал участи других пленников, отправленных после войны еще на шесть лет в сибирские лагеря. Насколько это было правильно, Гафур не знал, но подобные разговоры слышал он многократно.

Но дядя Самандар ругал эту войну, когда отец Гафура рассказывал о героизме советских солдат и советского народа, о величии Сталина и необхватности его полководческого таланта. Дядя Самандар считал даже победу на этой войне случайной, которая отнюдь не заслуживала того, чтобы о ней даже говорили. Потери Красной Армии, особенно в первые годы войны, и тяжести, выпавшие на долю людей, по его словам, были слишком большой ценой за то, чтобы восхищаться этой победой. Дядя Самандар любил еще рассказывать о немецких солдатах, о немцах вообще, не переставая восхищаться ими.

— Мы были все в вшах, о том, что купаться, следить за собой думали очень мало. А немцы всегда были аккуратны, ходили в чищенных сапогах, в чистом обмундировании. А иногда ветер приносил с их стороны даже запах одеколона, чем они душились.

— Это была психологическая атака! — перебивал его на этом месте отец Гафура. – А советскому солдату не нужно было этому поддаваться.

Позже критику в адрес советской власти начал слышать Гафур от сына дяди Самандара Заира. Заир был передовым человеком: он успел уже закончить сельскохозяйственный институт и работал в колхозе инженером, отвечающим за исправность машин. Заир приходил к ним часто, особенно если отправляли его на какое-нибудь задание из колхоза. Он, отправившись на задание, делал сводки о том, сколько было собрано за день пшеницы, кукурузы и прочего, что не являлось его прямой работой. На такое задание отправляли его часто, и это же являлось еще одной основой для Заира, чтобы критиковать советскую власть. По словам Заира, колхоз не был эффективен как производственный институт, и давно уже пора была, его чем-нибудь заменить. Он читал много книг, ездил много по России и другим республикам Советского Союза, а служить в армии попал в ГДР, к немцам. Служба в ГДР, скоре  всего, завершил представления Заира о Германии и немцах, как о самых «умных, аккуратных, умелых и честных людях», которые возникли у него под влиянием отца. Там же он смог проникнуться тем, как жили в Западной Германии, подвластной Соединенным Штатам Америки. Немцы Западной Германии, по его убеждению, создали лучшую технологию, производили лучшие товары и имели лучшую систему управления. Но даже в тех, восточных немцах, восхищало его все: как они ходят, как они общаются, как они живут. И то, что у них (не говоря еще о западных немцах), по словам Заира, нет взяточничества и воровства, еще больше увеличивало его восторг этими людьми. Заир также, благодаря обширному чтению, прекрасно разбирался в истории, культуре, литературе и экономике, в том числе и западных стран. К тому же он, как радиолюбитель, часто пытался ловить запрещенные американские и европейские радиостанции, больше же «Голос Америки». Советы создавали в годы холодной войны всевозможные устройства, чтобы создать помеху для распространения волн таких радиостанций на территории Советского Союза. Но те тоже не дремали и придумывали всякие новые ухищрения, для того, чтобы пробивать защиту и проникнуть в советское эфирное пространство. По этим радиоволнам передавали всякую информацию, претендуя на то, что открывают глаза советских людей на правду о Второй мировой войне и подлинной сущности системы, в которой они жили. Заиру удавалось уловить временами эти волны и слушать подобные информации, о которых любил рассказывать позже. Были уже другие времена, и на такое мало обращали внимания, если кто-то подобное рассказывал. Сам же Заир говорил, что он никого не боится и готов сказать везде то, что он о советской системе думает. Заир казался самим передовым человеком в этой провинции, во всяком случае для Гафура его знания, его мысли и суждения были очень интересны.

То что Гафура считали умным, смышленым мальчиком, который к тому же хорошо учился в школе, создало условия для того, чтобы сам Заир начал считать его подходящим собеседником для себя. И когда он приходил к ним, начал постепенно рассказывать ему о том, насколько плоха советская власть и как его и других советских людей обманывают всякими байками о прекрасном будущем, называемым «коммунизмом».

— Такого никогда не будет, — рассказывал он Заиру. – Из чего можно создать ту материально-техническую базу коммунизма, когда уже сегодня не хватает продовольствия.

А то, что система талонов была введена вновь на многие товары потребления, вызывало особую ярость у Заира.

— Работай целый месяц, а потом иди по талонам масло да мясо покупай. Где и когда такое было видно! Ни в одной стране мира такого нет.

По словам Заира везде люди жили намного лучше, интереснее и обеспеченнее, чем в Советском Союзе.

— Едешь в Россию, там положение вообще ужасное. В магазинах продуктов никаких, прилавки пусты, народ-то пьет да валяется у ног.

Заир тут вспоминая случаи из российской жизни, рассказывал, как к нему и другим азербайджанцам приставали в российских городах. По его словам никакой дружбы народов тоже не было. Какая дружба народов, когда сами русские, живущие в России, ненавидят всех нерусских?

Для Гафура Заир становился все более желанным собеседником, и чем он становился взрослее, тем он больше испытывал интерес к тому, что он рассказывал Заир.

Гафур к своим шестнадцати годам сделал большие успехи в постижении знаний. Он успел почитать много книг азербайджанских, русских и европейских классиков. Проявлял также большой интерес к истории; он успевал учебники по истории прочитать уже за время летних каникул, после того как родители покупали им книги для следующего класса. В школе кроме истории России и Азербайджана преподавали также историю стран Европы, начиная с Древней Греции и Рима, кончая современными западноевропейскими странами. Самое интересное для него были войны и революции, но также и сам процесс становления этих обществ, их культуры. Франция стала со временем для Гафура самой привлекательной и даже любимой страной. Ее историей и культурой, также литературой он восхищался безмерно. При этом Гафур не забывал никогда ни азербайджанскую, ни русскую историй и культур. То есть он пытался все это собрать в едино и создать для себя представление о мире. Истории и литературе Соединенных Штатов Америки уделяли в школе тоже достаточно много места, отчасти изучали и латиноамериканские страны, и страны Дальнего Востока. И только вот для Юго-Восточной Азии, африканских и арабских стран, для Турции места, кажется, не хватало в его учебниках. Хотя сама азербайджанская литература и история были с последними связаны, и кое-как на этих уроках упоминалось о них тоже. Но Юго-Восточная Азия и Африка оставались вне поля его зрения. Гафур считал при этом свое мировоззрение полным и достаточным для того, чтобы понять мир.

Когда ему исполнилось шестнадцать дет, Гафур пришел к тому, что ему нужно теперь не довольствоваться учебными материалами, а начать читать то, что о чем только упоминалось в школе. Он проявлял интерес к произведениям Маркса, Энгельса и Ленина, «классиков марксизма и ленинизма», как их обозначали. Благо, школьная библиотека была завалена их книгами. Первое, что он прочитал, был «Манифест Коммунистической Партии» Маркса с Энгельсом. Гафуру эта маленькая книжонка очень понравилась, и он сумел понять ее очень даже очень неплохо. Значит, вся история есть борьба классов, борьба между патрицием и плебеем (кто они такие были, Гафур сумел только позже выяснить), между крестьянином и феодалом и наконец-то между рабочим и капиталистом. Объединившись, пролетариат образует огромную силу, которая в состоянии победить класс буржуазии и построить новый мир. Новый, свободный от гнета мир! Давняя мечта человечества! Что еще лучшего можно было желать, за что еще можно было бы бороться, если за эти идеалы? Освобождение человечества и построение свободного общества равных граждан. Это равенство не только на словах, а на деле должно было быть. Какое может быть равенство между людьми, если они имущественно не равны? А если этого не делать, значит, нужно согласиться с тем, что одни люди будут жить лучше, чем другие, одни будут иметь все, другие ничего? Разве можно с этим согласиться? Конечно, нет. Путь один – везде, во всем мире построить социализм, а потом перейти уже на коммунизм. Только иногда стало Гафуру казаться, что то, что они делают, это не совсем то, о чем говорили Маркс с Энгельсом и даже Ленин.

Более объемные книги Маркса «Критика готской программы» и «Нищета философии» оказались Гафуру не по плечу. Как бы ни было Гафуру трудно признаться в этом, он смог мало что понять, когда начал читать их и вскоре отложил эти книги в сторону. Попытка почитать и понять книгу Ленина «Материализм и эмпириокрити-цизм» тоже не принесла успехов. Зато книгу «Великий учитель Карл Маркс» он смог почитать легко и с удовольствием. Здесь были собраны воспоминания о нем современников и родственников, включая его зятя известного французского революционера Пола Лафарга и одну из марксовских дочерей. Маркс стал для Гафура идеалом, обожаемой личностью, которого он также считал «самым великим мыслителем человечества», как преподносили его школьные учебники по истории.

Постепенно Гафур пришел к тому, что коммунизм у них вовсе не строится, не это имели в виду Маркс-Энгельс и Ленин, а эти обманывают народ и думают только о собственной выгоде. Что хотел Гафур? Справедливость, равенство и равные возможности для всех членов общества. В коммунистическом обществе не должно быть лжи, воровства. Не должен один стоять выше другого. Но чтобы всего этого достичь, нужно убрать эти недостатки уже при социализме. Но этого Гафур не видел. Его при этом больше всего раздражало поведение людей, которые имели высокие должности. Они были высокомерны, надменны, использовали свое служебное положение в основном для того, чтобы обеспечить себя и собственную семью всевозможными благами. Они всегда ездили в автомобилях, новых и дорогих . Как они сами, так и члены их семей относились к другим свысока, были наглыми и «борзыми». Все это Гафур стал замечать еще с детства. Иногда ему приходилось играть с мальчишками из таких семей. Большинство других детей завидовали этим детям из семей прокуроров, следователей, высокопоставленных работников милиции. Гафура же часто возмущало это. Хотя он иногда тоже испытывал желание принадлежать к такой семье, но старался быстро выбрасывать с головы это. И что он продолжал испытывать к этим незаконно богатым и властным, была в первую очередь неприязнь. Разве они не принадлежат к другому классу, разве это не класс опять богатых? Нет, такое положение вещей Гафур не намерен был терпеть. Нельзя ведь оставлять это дело так.

Гафур всегда внимательно слушал разговоры взрослых, мог сам задавать им вопросы, что даже поощрялось последними. Он критиковал иногда и при дяде Самандаре то, что творилось вокруг, назвав это отклонение от марксистко-ленинских предписаний.  Дядя Самандар же в ответ сказал ему вот что:

— Никакого социализма здесь не было и не будет. Социализм построили западноевропейские страны. У нас его даже в помине нет.

Гафур не согласился с мнением своего старшего собеседника:

— Как это, у них же капиталистический строй.

— Да нет же, от капитализма они давно отказались.

-Дядя Самандар, там же остается форма производства капиталистическая, рассчитанная только на получение прибыли.

С дядей Самандаром  Гафур говорил на подобные тему все чаще и чаще. Вообще-то Гафур любил общество взрослых, где его тоже охотно принимали и могли вести с ним долгие разговоры. Отец Гафура гордился знаниями и талантом своего сына, который мог рассуждать не хуже взрослых дядей. Хотя он мог бы сам часами спорить с дядей Самандаром; в основном они спорили о Сталине или Ленине. Всякую критику в адрес Сталина отец Гафура парировал, рассказывая о великом значении Сталина для всего мира.

— Ведь такие люди рождаются раз в тысячу лет. Если Маркс, Энгельс и Ленин создали теорию социализма, то Сталин все это воплотил в жизнь.

— Столько людей погибло, столько судеб было искалечено из –за всего того, что

делали Ленин и Сталин. Это разве стоило того? — не соглашался с другом дядя Саман-

дар.

— А без крови как ты можешь изменить на корню старую систему и все заново построить – отец Гулама был также неумолим.

— А то что построили – это вовсе не то, о чем говорили Маркс с Энгельсом и Ленин.          Отец Гулама любил, во время критики в адрес Сталина, приводить одно изречение, якобы принадлежащее самому вождю.

— Указы, законы, которые мы издаем подобны родниковой воде: чем больше она

отделяется от источника, тем больше она и загрязняется.

Отец Гулама считал, что виноваты в том, что социализм сегодня не такой, какой он должен быть, руководители на местах. Их в свое время жестко наказывали, кода Сталин у власти был. А потом дали м большую волю – вот они творят нынче все, что хотят.

Хотя самим Багировым, правящим в Азербайджане во времена Сталина, отец был очень недоволен.

— Это было ошибкой Сталина, что он всю республику такому бандиту доверял.

Особенно мучительно воспринимал он то, что Багировым так много интеллигенции было уничтожено.

— Ведь Сталин этого не знал, каково истинное положение вещей в республике. Он верил всему тому, что рассказывал ему Багиров.

— Нет, как это так? — не соглашался с ним дядя Самандар. – Сталин и Берия всегда знали, что делал Багиров.

Берия отец Гафура считал чудовищем, кровожадным злодеем, который преследовал всегда собственные цели, как Багиров, находясь у власти. Отец признавал это ошибкой Сталина, иметь вокруг себя таких людей, чуждых делу коммунизма. Только Сталину одному тоже было нелегко править такой огромной страной. Будучи однажды на курорте, отец Гафура познакомился с бывшим шофером руководителя одного из районных комитетов партии. Этот шофер рассказал ему тогда ужасную историю. Как-то этот шофер отвез секретаря райкома к Багирову. Время было холодное, и тот попросил охрану Багирова впустить в здание также и его шофера, чтобы тот не ждал в машине, которая в те времена еще не грелась. Шофер ждал перед приемной Багирова очень долго, полдня, но его начальник так и не вышел из кабинета Багирова. Тогда, он, сумев отвлечься от внимания охраны, подошел к двери кабинета первого секретаря республики и через отверстие для ключа разглядел происходящее в нем. Как тот рассказал отцу Гафура, Багиров, повалив его начальника на пол, ходил по нему, то есть топтал его, лежащего на полу, ногами. От страха шофер убежал, боясь, что кара может настигнуть и его, и, даже не дождавшись чем кончится эта история, уехал из этого зловещего места. А его начальник так и не вернулся обратно, и вскоре он должен был возить уже другого.

Дядя Самандар считал, что Сталин сам был таким же кровожадным как Берия и Багиров и убивать и гноить в сибирских лагерях невинных людей будто ему нравилось. Он говорил еще, что никакой Октябрьской революции не было. Это Ленин отомстил просто за своего брата, повешенного отцом последнего русского царя. Вот именно это место было очень болезненно для самого Гафура. Как это так, не было никакой Октябрьской революции? Ведь как долго шли к этому в России, начиная с Ртищева и декабристов. Потом революционеры-демократы и народовольцы. А потом социал-демократы и наконец-то большевики. Разве история человечества не является борьбой освобождения большинства от гнета и эксплуатации меньшинства? И это наконец-то удалось через именно октябрьскую революцию. Это было для Гафура свято. Он любил также французскую революцию, восхищался Маратом, Робеспьером, Дантоном. Казнь короля как во время английской так и во время французской революций он считал закономерным и справедливым, но расстраивался тем, что так позже погибло и большинство революционеров. А разве мало было восстаний и революций на Востоке, в том же Азербайджане? И все всегда делалось только ради того, чтобы освободить бедных людей от гнета богатых. Но, к сожалению, нынче выполнялись заветы Ленина не правильно или вовсе не выполнялись. Потом, как и его отец, Гулам любил больше всех на свете именно самых бедных людей. «Они самые чистые, самые честные и добросовестные из людей», — так считал отец Гафура, такого же был мнения и сам он. Все это было для дяди Самандара откровенной ерундой, а люд простой он, можно сказать, что вовсю ненавидел.

— Нормальный человек будет работать, заботится о себе, о собственной семье, детей поднимет, на черный день накопит.

Порой Гафур вместе с отцом спорили с дядей Самандаром часами, временами это принимало очень принципиальный характер. Иногда Гафуру казалось, что дядя Самандар больше к ним никогда не придет, после того как отец так резко критиковал его взгляды и убеждения на счет Сталина, социализма и Советского Союза в целом. Или же он думал, что отец наконец-то отвернется от дяди Самандара, после того как тот так все предал проклятию, что было святым для честного школьного учителя. Но не проходило и двух дней как эти старые друзья, два ветерана войны и труда вновь обновляли свои дискуссии. В семье отец объяснял поведение дяди Самандара тем, что тот происходил из семьи бека, восставшего против советской власти и расстрелянного в результате. Им пришлось тогда тяжело, их преследовали долгое время как семью «классового врага». А потом все это улеглось, Самандар мог даже получить хорошее образование, всегда работал на руководящих должностях и никто ему о его прошлом не напоминает, наоборот почитают его как ветерана войны и труда. Но он свои старые обиды забыть не может, поэтому критикует всех:  и Ленина, и Сталина, и Хрущева. Но его высказывания нельзя всерьез воспринимать.

Но почему-то критика дяди Самандара в адрес всего советского постепенно стало казаться Гафуру более привлекательным, чем-то, что говорилось в печати или на телевидении. Значит, нам не говорят о том, что на самом деле происходит в этой огромной стране, как и в самом Азербайджане.  Отец же считал, что по телевидению или радио нельзя сказать и другое, в газетах нельзя писать то, что не служит целям построения коммунистического общества. А делать все так, как написано у Маркса с Энгельсом и Ленина в жизни невозможно. А нужно как можно стараться этих привил придерживаться, но также и считаться с жизнью и обновлять эти учения о коммунизме и социализме. Ведь сами классики марксизма-ленинизма говорили о том, что их учения не является каноном. Значит, это нынешние руководители страны, партии были такими недалекими, которые то ли не в состоянии были проделывать нужную работу по обновлению марксизма-ленинизма, то ли этого просто не желали. Они же, как теперь все больше убеждался Гафур, были заинтересованы в том, чтобы как они сами, так и их дети жили в благополучии, в первую очередь материальном. Почему эти люди должны были тогда занимать такие высокие должности, если они о народе не думали? Разве они своим стремлениями не формировали новые антагонистские классы: классы новых богатых и новых бедных? Не был ли здесь прав дядя Самандар, когда он говорил, что, свергнув его отца, его муздуры потом сами создали свое господство, подражая даже внешне тому, как себя вел его отец: ведь они же теперь были новыми господами и хозяевами. Хотя отец дяди Самандара, по его словам, был человеком благородным, никогда не обижал слабых, помогал своим подданным и защищал их. Тут дядя Самандар рассказывал одну историю про то, как его отец защищал своих слуг, когда царские чиновники хотели двоих из них арестовать. Отец его заступился за своих слуг и не позволил их забрать. Когда солдаты, пришедшие с чиновниками, хотели применить силу, отец дяди Самандара ответил им огнем, поранив одного из них. Дело дошло до верхов; отца Самандара вызвали на допрос и хотели вначале его даже чуть ли не в Сибирь за это отправить. Но потом все же передумали; царская власть на местах боялась вызвать гнев местных беков и вела свою политику, во многом опираясь на них. Так что отца Самандара тогда отпустили. Во всяком случае так рассказывал дядя Самандар.

Нужно было теперь что-то изменить. Ведь не за это боролись Маркс с Энгельсом и Ленин, чтобы на смену одним эксплуататорам приходили другие. Нужно было теперь добиться того, чтобы страной правили действительно рабочие и крестьяне, сам народ. Труден и непрост был вопрос с интеллигенцией. По официальной советской версии, в социалистическом обществе существовали два союзных неантагонистских класса – класс рабочих и класс колхозников; при этом первые, как более сознательная масса, должны были вести за собой вторых. Интеллигенция признавалась третьим классом, но менее значительным и самим небольшим по количеству. Со временем рабочий, обученный самим последним технологиям и обогативший свои знания о мире и обществе, должен был не уступать представителям интеллигенции. Так должно было отпадать противоречия между физическим и умственным трудом, городом и деревней, о чем говорили классики марксизма-ленинизма. Везде должно было быть электричество, везде должны были открываться и развиваться предприятия, все должны жить хорошо, главное, равноправно. Где же теперь все это? Развитие, безусловно, было, особенно, по сравнению с тем, что было в этих краях до наступления социализма; много было построено заводов и фабрик, очень много было сделано для улучшения состояния людей. Было ликвидировано безграмотность, много было издано книг из области наук, из литератур других стран. А театр и кино какого развития достигли? Не было ни одной деревни, где бы не было сельского клуба. В этих же клубах проводились концерты, ставились спектакли, что невозможно было представлять в былые времена. Все это рассказывал отец Гафура, и он ему верил, ведь все это было прямо перед глазами. А вот почему одни живут все еще лучше, чем другие, ответ отца не удовлетворяло в этом Гафура. Только одними сталинскими методами создать в стране порядок, добиваться того, чтобы не было воровства, хищения, никак не подходило Гафуру. У людей должно быть развито сознание. К этому Гафур пришел, слушая разговоры дяди Самандара о том, как немцы сознательны:

— На улицах никогда ни одной соринки не найдешь. Все будто языком вылизано.

— А почему же и нам не добиться такой чистоты на улицах? – спросил его однажды Гафур.

— Здесь это бесполезно: тут уберешь, там кто-нибудь опять начнет сорить.

А что нужно было для того, чтобы и здесь люди были сознательны и не сорили? Этого Гафур не понимал. Заир же говорил, что мы просто такие люди, которые сами  не хотят делать хорошего для себя.

Еще будучи ребенком Гафур не любил бога и остатки всякой веры и собирал вокруг себя единомышленников по богохульству.

—         Бога нет, не надо в это верить, — говорил он своим сверстникам.

Дальше, чтобы доказать сказанное, Гафур приводил множество цитат из школьных учебников, не против был выдавать за собственные мысли иногда то, что он услышал от старших. Со временем все ребята, с которыми он общался, будь они соседские мальчики или его одноклассники, приняли точку зрения Гафура в том, что бога нет. Только один из них, который прежде также одобрял сказанное Гафуром, решил выступить однажды против Гафура, после того как рассказал про один случай с его родственниками. Те, попав в автомобиле в аварию целой семьей, выжили, при этом никто из них даже пострадал.

— Вот теперь после этого я верю в бога, — объявил тот торжественно. – Потому что их уберег только бог в этой аварии.

Этот случай, конечно же, не понравился ему и вывел его чуть ли не из себя. Теперь его позиция в критике бога казалась ему пошатнувшейся. Исключить того мальчишку из собственного круга Гафур не мог, поскольку без него он стал бы казаться менее интересным; хотя он особенным умом и не блистал, но мог оказать влияние на других, если сам принимал лозунги Гафура. Гафур знал, что последние высказывания не принадлежали ему самому, а он говорил, как всегда то, что слышал от взрослых. Гафура он слушал всегда с интересом, легко и охотно верил всему тому, что от него слышал. Но стоило услышать нечто обратное от более взрослых, то он тут же и отвергал сказанное Гафуром, декларируя теперь новое. Гафура это ставило в очень нелегкое положение. С одной стороны он готов был выслушать то, что говорили взрослые, с другой стороны он не собирался соглашаться с ними во всем, часто пытаясь отстаивать свое мнение, вступая с ними в полемику. Только не всегда удавалось Гафуру свою позицию отстаивать. Его более взрослые оппоненты, хоть и восторгались его умом и смелостью с ними дискутировать, получали немало удовольствия от того, чтобы положить его на лопаты. Но Гафур не собирался сдаваться, если в кто-то в его кругу начинал рассказывать мнения других. Он выдвигал этому свою встречную идею и часто доказывал, что именно то, что он говорит, правильнее. А ребятам ничего не оставалось, как соглашаться с ним.




Оставить комментарий или два

ВНИМАНИЕ! Чтобы убедиться, что вы являетесь человеком, решите пожалуйста простую задачу

Сколько будет 2 + 9 ?
Please leave these two fields as-is: